Во-первых, Мединский не захватчик. Во-вторых, в моем разговоре с Мединским, если вы внимательно его послушаете или прочтете стенограмму, все сказано. Понимаете, сказано обо всех несогласиях, обо всех принципиальных расхождениях. И это, безусловно, сделано в вежливой форме, потому что я не сторонник стилистики рэп-баттлов в публичных дискуссиях. Но ни о каком коллаборационизме здесь не может быть и речи, потому что это не сотрудничество, это разговор. И все-таки остерегитесь пока еще российскую власть записывать в захватчики. Как метафора, скажем, в романе «ЖД» это может действовать, но в реальности это далеко не так.
«Вопросы о поэзии. В программе о Бальмонте сообщили удивительное: гениальный поэт отказался сотрудничать с кровавыми большевиками и умер в нищете».
Ну, как он отказался сотрудничать с большевиками? Он эмигрировал. Насчет того, что умер в нищете, тоже не совсем верно. Он умер в лечебнице для душевнобольных, у него была белая горячка. Вся эмиграция… Ну, во всяком случае острый алкогольный психоз с периодами просветления, когда он себя сознавал, но писать уже, конечно, не мог. Вся эмиграция скидывалась на Бальмонта. И помните знаменитый тезис Марины Цветаевой: «Господа, Бальмонту необходимо помочь». Все помогали. Но насчет сотрудничества с большевиками — ему собственно никто и не навязывал этого сотрудничества. Бальмонт бежал довольно быстро, довольно рано.
«Огорчает тот факт, что подавляющее большинство поэтов — колеблющиеся вместе с линией партии коллаборационисты, типа Михалкова-Евтушенко».
Евтушенко не был коллаборационистом. Он как раз, наоборот, довольно часто имел с этой властью неприятности. Может быть, он и не хотел этого, но голос, язык, муза уводили его от благополучных тем. И проблем у него была масса. Вспомните стихотворение «Памяти Есенина»:
Павлов не простил ему этой формулы. Хотя и у Павлова, говорил Евтушенко, были добрые стороны, но по большому счету, конечно, Евтушенко с ним рассорился кардинально.
«Волгин заявил, что поэзия Бальмонта…»
Да, я возвращаюсь к проблеме, видите, насчет коллаборационизма. Нигде в мире не было такого духовного сопротивления со стороны литературы, как в России — наверное, потому, что действие равно противодействию. И нигде в мире, кроме каких-то уж совсем азиатских и африканских диктатур, так литературу не давили и не травили. Ну, в Камбодже, может быть, где тотально ее уничтожали. Там что случилось, в Кампучии? Что там случилось, в русской литературе? Она, наоборот, изо всех сил выражала свой социальный протест, и выражала его, надо вам сказать, довольно успешно. И не было случая нигде в Европе, чтобы подпольная культура, самиздатская, тамиздатская (ну, разнообразно протестная) проявляла такие выдающиеся качества, такую сплоченность, такую даже организованность. «Эрика» берет четыре копии». Понимаете, самиздат — это огромная культура, не имеющая себе аналога.
Именно поэтому говорить о коллаборационизме русской литературы — это, простите, клевета, вызванная, наверное, тем, что просто вас в эту литературу, дорогой schnorchel, не пустили. Просто каким-то образом вы, видимо, оказались за ее порогом — и теперь злобствуете. А вы не злобствуйте, вы смиритесь со своей участью. Есть много на свете прекрасных профессий.
«Волгин заявил, что поэзия Бальмонта банальна, если не знать контекста».
Нет, я с этим совершенно не согласен. Поэзия Бальмонта, понимаете, она же, может быть, на содержательном уровне и банальна, но Бальмонт же ценен нам своей звукописью, музыкой стиха, новыми формами стиховыми, невероятной пластикой, поразительной насыщенностью речи, метафорами. А содержание… Ну, содержание поэзии вообще не обязательно интеллектуально. «Поэзия должна быть глуповата», — сказал Пушкин. Правда, Новелла Матвеева на это возразила: «Но сам поэт не должен быть дурак». Это верно. Но он не должен умствовать, умничать особо.
