— писал Тарковский в своих подражаниях мандельштамовским восьмистишиям. Для меня очень острой всегда была проблема… Вот это чувство некоторого одиночества, изоляции, ощущение, что то, что я делаю, никому не нужно, оно у меня редко бывает, потому что я все-таки в школе окружен и в семье людьми понимающими, но все равно оно иногда бывает, это такое чувство тщетности. Оно посещает каждого пишущего человека.
Здесь благодаря вам у меня появилось ощущение очень плотной среды, которая мне не дает погибнуть. Я в 14 лет писал, у меня были такие стихи про московский троллейбус:
Что-то я умел. То есть вот это ощущение, может быть, плотной, иногда излишне плотной окружающей тебя среды — оно спасительно, оно целительно. И я вам очень благодарен. Тут многие пишут, что им нужны эти эфиры. Мне они нужны гораздо больше.
«Почему Чернышевский остается непонятым в широкой читательской среде? Его это проблема или наша?»
Он был абсолютно понят в среде своих современников, и там был главный его призыв внятен: «Что делать? Себя». Более того, ведь основная идея Чернышевского состоит в том, что пока в России господствует патриархальная семья, никаких социальных изменений достичь невозможно. Но, видите ли, все новое, что внесла революция в русскую жизнь, все это в тридцатые годы было закатано в железобетон, и до сих пор не вернулось и не воскресло. Наши попытки переосмыслить сегодня семнадцатый год — это попытки людей, которые просто отделены этим железобетоном. Поэтому и идеи Чернышевского сегодня не воспринимаются. Но подождите, пройдет время, и они будут заново восприняты — и не потому, что семья будет разрушена, а потому, что семья станет менее сакральна, во-первых; и во-вторых, конечно, потому, что кое-какое равенство полов в нашей жизни постепенно утверждается. Кстати говоря, прорыв Собчак на этом направлении довольно важен, как вы к ней ни относитесь.
Конечно, Россия сегодня — очень патриархальная страна. Отход от патриархальности — он будет актуален, когда идеи Чернышевского вернутся. А для того чтобы их вернуть, я прибегаю к самым разным хитростям. Мне кажется, что главная идея Чернышевского — это, конечно, не строительство любовных треугольников и не «фаланстер в борделе», как называл это несносный издеватель Герцен, а это именно все-таки идея свободы и равноправия — личного, с которого начнется общественное.
Ну и потом, надо себя развивать. Понимаете, что делает Рахметов? Рахметов делает себя. Его преобразования, которые мы видим, они не асоциальные. Это не асоциально — ходить в барже с бурлаками, спать на гвоздях и читать Ньютона, причем религиозное чтение. Проблема заключается в том, что… Там «Апокалипсис», «Откровение Иоанна Богослова» он читает, нестандартного Ньютона. Задача заключается в том, чтобы вести себя нестандартным образом, чтобы строить себя не по общим лекалам, чтобы не бояться общественного мнения. Задача заключается в том, чтобы быть новым человеком — и тогда будет новое общество.
«Писатель не может не писать. Является ли, по-вашему, личной трагедией, когда талантливый автор утрачивает что-то, но остановиться не может и выдает уже пустые книги, которые хуже предыдущих?»
Ну слушайте, это нормально. Но заблуждение или слабость талантливого человека мне интереснее, чем удачи бездарей. Я совершенно против того, чтобы талантливые люди не печатали свои слабые книги. Почему бы и нет?
«Как по-вашему, биографию матери Терезы должен писать специалист в области литературы, журналистики или богословия?»
Литературы, конечно. Написать хорошую биографию может хороший рассказчик. Любой рассказчик может освоить тему. Ну, Максим Чертанов, сугубый гуманитарий, освоил теорию струн, чтобы написать несколько глав об этом в теории Эйнштейна, освоил на дилетантском уровне, но все же. Биографию Эйнштейна Чертанов сумел написать. Сейчас закончил, вот сдал… сдала биографию Петра I — для этого изучила серьезно корабельное дело. Хороший рассказчик, ну, как Лев Гумилевский в свое время, осваивает любой материал.
«Обзвоните всех медийных персон, чтобы они трубили во всеуслышание о несправедливости, которая разворачивается вокруг Али Феруза».
