«Как в Толстом умещается одновременно Болконский и Каратаев?»
Ну, видите ли, исходя из моей вот этой концепции четырех стихий «Войны и мира», умещаются очень естественным образом. Помните, у Шекли был рассказ о четырех стихиях, когда… Забыл, как он назывался. По-моему, так и назывался — «Четыре элемента». Когда опасного персонажа разложили на четверку. И вот без воды, без тихого идиота эту личность нельзя было восстановить.
Каратаев, конечно, не тихий идиот, но он тоже носитель водной стихии, как и Пьер. Поэтому Андрей Болконский — это такая воздушная ипостась, Долохов — огненная (в Толстом и это было тоже). Земля, стихия земли — это Ростовы, рожающая почва, укорененность такая, может быть, даже растопчинское мещанство, ну, потому что Растопчин, безусловно, мещанин при всем своем дворянстве и при всей должности высокопоставленной. А вот собственно водная стихия, стихия покорности, Русь, Рось, вода, принимающая любые формы и гасящая любые огни, — это каратаевщина.
И в Толстом это было, просто в нем то одна стихия брала верх, то другая. В каком-то смысле «Война и мир», четыре главных героя — Наташа, Пьер, Андрей и Платон (он же Кутузов, это в общем одна и та же стихия) — это и есть автопортреты. В нем то одно брало верх, то другое. Как в нем умещались одновременно два Алексея — Вронский и Каренин? Вот точно так же и умещались.
«В «Ста лекциях» прозвучала фраза о том, что талантливые люди всегда находятся в оппозиции к власти, — ну, не совсем так. Это я интерпретировал прозу Акунина, «Статского советника». — Имеет ли этот вывод претензию на универсальность, имея в виду, что творческая оппозиция часто бездарна, а портреты вождей, бывает, переживают свое время?»
Видите, нет, это специфически русская ситуация, потому что власть принимает лесть лишь в доступной для нее форме. Пастернак писал, кстати, в одном из писем, что «если бы они дали нам делать пропаганду со вкусом и талантом, какая это могла быть прекрасная пропаганда — талантливая и не оскорбительная». Ну, я не дословно, конечно, цитирую. Но, понимаете, в том-то и дело, что им нужна бездарная и оскорбительная, потому что сила не считается с критериями вкуса. Они же власть имеющие — вот в чем дело. И раз они власть имеющие, им не надо заботиться о хорошей пропаганде. Им потому и не надобны умные, а надобны верные — потому что умные претендуют на какие-то критерии, на соответствие критериям и, значит, на их наличие. А в России государственная власть абсолютна, она с критериями не считается.
Вы думаете, что нельзя было бы сегодняшнюю пропаганду обставить интеллектуально? Да масса народу желала бы это делать! Не все ж такие брезгливые. Половина устремилась бы туда! Но просто их не пускают. И поэтому им очень обидно: «Как же? Мы же такие лояльные, а это никак не способствует нашей славе! Они опять неискренние, они опять не поощряют искренних патриотов, разгоняют патриотические издания, не поддерживают мыслителей!» Да просто им не нужен патриотический мыслитель. Для них патриотический мыслитель — это оксюморон. Им нужен, так сказать, патриотствующий идиот или идиотствующий патриот. А патриотический мыслитель — он выдвигает обоснование для того, что постулируется, а не обосновывается. Ну как же можно этого не видеть?
«Нет ли у вас планов сделать передачу об украинской поэзии и литературе?»
Есть, но вы назовите кандидатуры, потому что украинская поэзия в частности — это огромный совершенно культурный слой. Тут об одной Лине Костенко можно два часа разговаривать. И кстати, многие люди — большие знатоки, в Москве.
«Где взять роман Боровикова «Забвения»?»
Не знаю. Ну, понимаете, вот сейчас «Гонзо», спасибо им, оно привезло мне пачку из десяти романов, из десяти экземпляров. Мы с Боровиковым отмечали выход этого романа в «Рюмочной» на Никитской, как всегда. Отмечали, к сожалению, безалкогольно, потому что оба давно не пьем. И вот пока мы там 20 минут сидели, у нас эту пачку и разобрали, то есть бесплатно. Подходили люди, спрашивали: «Ой, а где это взять?» Боровиков тут же на радостях (все-таки, ну, как-никак второй роман) с непривычки надписывал. И у него ее довольно быстро разнесли. Она вообще неплохо расходится. Я понятия не имею, где ее взять. Я очень хочу ее куда-нибудь… ну, вот сказать вам: «Приходите в такой-то магазин — и вы там-то ее возьмете». К сожалению (или к счастью), «Гонзо» в Екатеринбурге существует, поэтому в Москве ограниченное количество этого тиража. Марксона, например, вообще уже (вот эту «Любовницу Витгенштейна») при всем желании нигде нельзя достать. Я свои последние экземпляры раздарил на «Дожде». И в общем, грех сказать, не жалею.
