Меня просто очень раздражает (вот совсем недавно мы еще с Юлией Латыниной об этом говорили), раздражает ситуация, когда о современности не пишет никто. Ну, отпугнули как-то общими усилиями — или потому, что сразу начинаются упреки в журнализме, или потому, что (и что более серьезно) сразу начинаются упреки в клевете, русофобии и разжигании. Конечно, в таких условиях, в таких обстоятельствах повальной интеллектуальной трусости никакой книги о современности быть не может. В то время как роман Антона Уткина, половина действия которого происходит во время земской реформы, а вторая половина — во время болотных событий, лежит и ждет своего издателя.
Хотя, слава богу, вот как мне читатели сообщают, довольно много народа ознакомилось с ним на «ЛитРесе». Я имею в виду роман «Тридевять земель» — действительно, может быть, чересчур объемный, чтобы кто-то решился его напечатать. Сейчас пишут либо фэнтези, либо исторические повествования. Ну, понятно, почему исторические — потому что всегда, как говорил Пастернак, «естественно тянуться к первосортности». А зачем же исследовать седьмую воду на киселе, двадцать пятый повтор одной и той же ситуации, когда можно рассмотреть ее в оригинале? Условно говоря, зачем писать про Ходорковского, когда можно написать про Тухачевского? Тем более что:
Но по большому счету, конечно, интеллектуальная трусость мешает, потому что даже дело не в социальных последствиях. Никто же не отменял эзопову речь. Скажем, романы Фигля-Мигля тоже написаны более или менее на современном материале, просто уж слишком, как мне кажется, витиевато.
Проблема в том, что… Как бы это так сформулировать? Ну, если человек возьмется за осмысление текущей исторической реальности, он увидит слишком много нелестного. И именно поэтому люди предпочитают писать о восьмидесятых годах, как Шамиль Идиатуллин в хорошем, на мой взгляд, романе «Город Брежнев» — в романе, который тоже имеет вполне себе отчетливые современные связи, коннотации, параллели и так далее. Причем я отчетливо понимаю, что Идиатуллин взялся за восьмидесятый год не из трусости как раз, а он взялся, если угодно, из того же желания иметь дело с оригиналом, а не с двадцать пятым отпечатком.
И кстати говоря, в современной российской реальности все-таки меньше благородства и больше цинизма, чем в восьмидесятом году, потому что восьмидесятый год у Идиатуллина предстает далеко не самым ужасным временем. Там нет слюнявой и сопливой ностальгии по юности, но там есть люди, которые, по крайней мере, понимали, где находится добро, а где — зло. И это вызывало определенные такие… ну, скорее муки совести они испытывали, чем гордое удовлетворение: «Да, вот мы такие!». В этом смысле, конечно, к этой книге стоило бы обратиться.
Ну, поотвечаем немножко на вопросы.
«Ваше мнение насчет творчества Лидии Чарской. Я детство провела за чтением ее книг, и воздушный слог, которым она писала, доставлял мне даже не мучительное, а сладкое, грустное удовольствие. И очень грустно читать ее биографию, особенно про отношения Чуковского к ее творчеству».
Видите ли, Диана, на самом деле как раз участие Чуковского в ее судьбе — оно не грустное, оно триумфальное. Он страшно разносил ее тексты (и думаю, не без оснований), но он же выбил для нее пенсию, когда она была нищей старухой в двадцатые годы. Знаете, вот что мне безумно грустно на самом деле? Это думать о Чарской, которая была непрофессиональным писателем, она была второстепенной актрисой — и вдруг на нее обрушилась слава, признание большинства институток. Как непрофессионал она, естественно, не умела вести свои дела, поэтому издатели доили ее бессовестно. Она зарабатывала гораздо меньше, чем могла бы при своих тиражах. А уж после советской власти, когда ее практически перестали переиздавать, она оказалась в нищете.
И Чуковский, который всю жизнь ее долбал, понимаете, пошел хлопотать в Минпрос, еще куда-то, в ГИХЛ, не знаю. Изданий и переизданий, конечно, он для нее не добивался, но пенсию ей назначили. И вот это делает ее и Чуковского для меня в тысячу раз более трогательными персонажами. В конце концов, да, дореволюционная детская литература на 90 процентов была совершенно халтурой. И при этом, конечно, журнал «Задушевное слово» или «Игрушечка» сегодня без слез не возьмешь в руки, потому что вспоминаешь сразу, какова была дальнейшая судьба этих детей.
