Наташа, нет, это не так. Пастернак очень высоко ценил свою независимость и свое творчество, и чем дальше, тем больше он впадал в некую гордыню. Понятно, эта гордыня полагалась ему по праву рождения, по праву таланта, но он слишком долго исключал себя из мира, не подчеркивал лирического героя, хотел казаться одним из многих («Всю жизнь я быть хотел как все», и так далее). Но к сорок пятому году он расхотел быть как все, вообще-то, пришло большое освобождение.
И вот у меня есть ощущение, что мужского эгоизма в его поведении не было, но в его поведении была высокая оценка себя и понимание, что человек его занятия не должен растрачивать себя на мелочную помощь людям, он должен осуществлять свою программу. Он пришел почти к цветаевскому: «Вам ваша душа дана не для растраты ее для других, — она пишет Бессарабову Борису, — а для того, чтобы над ней работать. Не подменяйте благотворительностью свои главные задачи».
Он стал хорошо относиться лишь к немногим равным. В это число входила Ольга Ивинская, конечно. В это число входила, конечно… Я думаю, кстати, и дочь ее, Ира Емельянова, тоже входила в число его заветных и задушевных собеседников. (Ира, если вы меня слышите, привет вам большой!) Конечно, входил сын в этот круг и первая жена. И конечно, Зинаида Николаевна, как бы она ни эволюционировала. И конечно, Ольга Фрейденберг. И вот для своих, для духовно близких он готов был в лепешку расшибаться. Он, кстати, писал сыну: «Для меня родственная близость не имеет большого значения. Для меня Фауст и Гамлет роднее, чем часть родни». Это жестокие слова, но это правда. Тем не менее Фрейденберг для него была и духовно очень близка.
Конечно, книга Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра», конечно, наравне с этим ее гениальные письма, воспоминания о матери потрясающие и записки для себя (не до конца изданные, но надеюсь, что издадут все) — это уникальное свидетельство очень несчастной, очень трагической, очень глубокой и мудрой души. Она, я думаю, интеллектуально из всех ровесников была Пастернаку ближе и дороже всех.
Вернемся через три минуты.
Продолжаем разговор. Я немножко поотвечаю на письма, мне кажется, что они довольно забавны. Но я вернусь потом и к форуму.
«Как вы считаете, кто по итогу оказался важнейшими авторами в русской поэзии, чей вклад в нее и в каких аспектах дает право сказать, что без этих авторов нельзя воспринять полностью ни современную, ни нынешнюю поэзию?»
Максим, ну по моим ощущениям, такие авторы в российской литературе — это все очень субъективно. Я помню, как с Шефнером мне посчастливилось разговаривать, он считал, что Бенедиктов очень сильно изменил русскую поэзию, расширил ее словарь, и золотая линия русской поэзии проходит через него.
Но я считаю, что главные авторы, помимо Пушкина, который бесспорен — это, конечно, Некрасов, Блок, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. А дальше я затрудняюсь с определением, потому что это все близко очень, но я не вижу дальше поэта, который бы обозначил свою тему — тему, которой до него и без него не было бы. Есть такое мнение, что Хлебников. Хлебников, наверное, да, в том смысле, что очень многими подхвачены его интонации. Но в плане расширения лексики и приемов, безусловно, эти люди. А все остальные, даже включая безмерно мной любимого Окуджаву — мне кажется, что постепенно повторение становится главным.
А новизна какая-то, принципиальная новизна… Многие мне сейчас уже кинулись эсэмэсками подсказывать Вознесенского. Вознесенский действительно многое изменил, и в лексике, и в тематике. Но мне кажется, что (Зое Борисовне Богуславской, кстати, я благодарен за замечательное издание новое, она подарила, и дай ей бог здоровья) Вознесенский все-таки очень много не договорил. Такое у меня есть ощущение.
Потому что настоящий, трагический, глубокий Вознесенский, его отношение к жизни, которое видно, скажем, в судебной хронике — «Уездной хронике», точнее, это: «Мы с другом шли. За вывескою «Хлеб» ущелье дуло, как депо судеб». Вот это «Ты помнишь Анечку-официантку?» Или «Ров», например. Настоящий глубокий трагический Вознесенский (или «Второй», замечательная поэма, либретто) — это, мне кажется, осталось на втором плане. Многие восприняли в Вознесенском только форму, и он у них проходил по линии штукарства. А на самом деле Вознесенский — это довольно глубокий социальный мыслитель. Вот такая радость потери, радость катастрофы, которая есть там у него в «Пожаре в архитектурном», пастернаковская тема в нем очень значительна.
