В чем проблема? Некоторая часть стоящих на Майдане остается там навсегда, потому что не может разойтись. Это им уже понравилось, они встроиться в частную жизнь обратно не могут. Майдан становится таким консультативным органом власти, чем-то вроде Общественной палаты. Все ритуально клянутся Майданом, Майдан постоянно говорит о том, что все его предают. А президент принимает присягу на Майдане, дает слово, что будет верен его идеалам, и дальше Майдан продолжает свое палаточное сидение, и борется со всеми. То есть Майдан стал институцией. Эта институциализация с одной стороны, конечно, повредила, а с другой — дала такой вечный клапан, вечный выход протестным настроениям.
Мне показалось, что Майдан теперь в украинской политике будет всегда. Другое дело, что он будет уделом немногих настоящих борцов, а все остальные будут ходить, любоваться и жить по-прежнему. Власть будет по-прежнему, условно говоря, конформировать и воровать, население будет, условно говоря, деградировать или расти, но это не будет иметь отношения к политике. Политика останется таким уделом небольшой и довольно маргинальной части общества. Боюсь, что это происходит так.
В любом случае люди, которых я видел, они четко осознают одно, это в общем моя любимая мысль, что вопрос: «А почему и когда будет хорошо?» — ответ: «Хорошо уже было». Хорошо было во время Майдана. После Майдана никто не обещал, что будет хорошо. Вот это такая странная система, когда в людях нет благих ожиданий. Они понимают, что любая власть всегда будет рассматриваться как предательница восстания, как предательница революции. Потому что состояние революции — это такой уникальный стресс нации, это наркотик, это состояние, когда люди чувствуют себя хозяевами своей судьбы, они опьяняются тем, что вокруг них рушится отвратительный мир. Но надежды построить мир более надежный и более хороший у них просто нет.
Это частое явление. И русская революция была великим духовным событием. То, что последовало за ней, было омерзительно. Это нормально, мне кажется, люди это понимают. Поэтому у них нет особенно радужных ожиданий. И власть воспринимается там с огромной долей критицизма. Они смотрят на нас в ужасе, какой у нас страшный и бесчеловечный порядок, а мы смотрим в ужасе на них, какой у них бардак. Это нормальное явление. Боюсь, что мы так и будем друг для друга жупелом.
«Поделитесь своими впечатлениями от романа «Пена дней»».
Света, я прочел «Пену» в восемьдесят четвертом году, когда прочел рецензию Адмони на нее в «Новом мире». И по цитатам из этой рецензии я понял, что это какой-то глубоко мой, бесконечно мой писатель, страшно любимый. И я добыл в нашей Горьковке как раз, как сейчас помню, в восемьдесят четвертом году в сентябре у нас Горьковская библиотека, наша журфаковская выдавала книги на дом. И я добыл там «Пену дней» в переводе Лилианны Лунгиной и ее учеников, и рассказы, меня потрясшие абсолютно. И я все это тогда же проглотил.
Потом Сережа Козицкий, друг мой и замечательный переводчик, подарил мне «Осень в Пекине» и «Сердцедер». Я прочел это. Я даже помню, что «Осень в Пекине» он мне устно с лица переводил, она не была тогда переведена. Потом я прочел блистательные переводы Маши Аннинской, Марии Львовны. В общем, Виан для меня стал заветным, любимейшим автором. А в Париже оказавшись, я немедленно купил альбом его песен, и «Барселону» переслушиваю без конца.
Виан для меня — это такой удивительно нежное, бесконечно трогательное, солнечное явление. Академия патафизиков, им возглавлявшаяся, так отчасти им придуманная, она ведь не состояла из людей особенно жизнерадостных, там были такие мрачные абсурдисты. А абсурд Виана, самоироничный и совершенно лишенный культа личной славы и величия, он матери надписывал книги «Еще одна на растопку», для меня Виан какой-то действительно луч света во французской культуре, удивительный.
Конечно, он создал роман нового типа, такой роман-каламбур, роман-пародию, но глубокая, глубинная сущность его романов, гуманистическая, эта стонущая, сентиментальная и бесконечно милосердная — это уже не спрячешь. «Пена дней», кстати, тут женщина спрашивала, что дать девятилетнему сыну — а дайте ему «Пену дней». Там есть, конечно, пара эротических мест, но нынешние дети рано созревают. Но это такие невинные места, совершенно детские, как в сказках, как в «Голом короле» у Шварца.
Но в основном это добрая, бесконечно печальная сказка — эта мышка, которая живет у Колена, эта нимфея, которая колышется в легком у Хлои, это оружие, которое Колен должен на фабрике выращивать теплом своего тела. Знаете, когда я перечитываю «Пену дней», я просто до сих пор с детским каким-то восторгом на все это смотрю. И до сих пор, когда этот финал «А по улице между тем маршировали шесть слепых девочек из приюта Святого Юлиана Заступника», — просто до слез прекрасно.
