Я действительно очень люблю и Виана-человека, и Виана-поэта. Но больше всего я люблю «Пену дней» и «Сердцедер». «Сердцедер», может быть, жестокий роман, но вот там, помните, описание отвечайки — я, может быть, его найду в очередной паузе, просто вслух прочитать — это поэма, эта птица-отвечайка. И сердечная болезнь Виана, его понимание хрупкости жизни — он же прожил всего 39 лет неполных — это какая-то тоже очень важная нота, очень важная струна в том, что он пишет.
Ну потом, понимаете, умение писать смешно. Вспомните «Вечеринку у Леобиля»: «Он применил к нему свой любимый прием, натянул глаза на уши и с силой дунул в нос». Или «Пожарники», прелестный рассказ, там: «К сожалению, мы можем приехать только во вторник». — «Почему?» — «Очень много вызовов, кругом пожары. Постарайтесь, чтобы до вторника не погасло». Ну, что там говорить, гений, конечно. И для меня присутствие Виана в XX веке — это какой-то серьезный оправдательный аргумент вообще в пользу человека. Ребята, правда, давайте вы дадите кому-нибудь из детей почитать Виана. Детей за уши не оттащишь.
«По вашей наводке прочел О’Коннор и Акутагаву. Спасибо. Поразила одна и та же мысль, заключенная в «Хорошего человека найти нелегко» и «Как отвалилась голова». Применяю оборот из первого рассказа к герою второго: «Хороший был бы китаец, если бы ему каждый день отрубать голову». Неужели путь самурая или христианина — единственно правильный выбор для того, кто хочет быть человеком?»
Слава, да. Да, правильно. А что? Но это вопрос, чего вам хочется, а не что вам будет удобно. Это вопрос, чего вам хочется, вот и все. Если вам хочется действовать правильно, то надо действовать по-самурайски, то есть как будто вы уже умерли. Кстати, вы мне подали забавную мысль насчет некоторого сходства самурайского кодекса с кодексом О’Коннор, то есть самого радикального христианина.
Другой вопрос, что как относится сам Акутагава к самурайскому кодексу. Акутагава ведь модернист. И у него сложные такие, несколько эдиповы отношения с родиной. У него есть, мне кажется, глубокое неверие в такую классическую схему, в классическую Японию. Он гораздо мягче, и у него есть острая рефлексия на эту тему. Он-то вам не Мисима, понимаете. Мисима — это совсем, если угодно, другая история, и гораздо более мрачная. У меня есть как раз стойкое ощущение, что Акутагава более женственный и более мягкий автор, чем Фланнери О’Коннор.
А Фланнери О’Коннор — да, это чистое самурайство. Это нельзя вступать в переговоры с изгоем. Нельзя вступать в переговоры со злом. Если перед тобой зло, то любить его, сострадать ему, проявлять к нему человеческие чувства — это стокгольмский синдром: оно убивает твоих родных, а ты все еще на что-то надеешься. Главный урок Фланнери О’Коннор — что ни на что нельзя надеяться. И для меня как раз главная мысль «Хорошего человека найти нелегко» — она, конечно, не в том, что бабушку надо расстреливать каждые пять минут, но в том, что не надо со злом заигрывать. Это рассказ послевоенный, рассказ на военном опыте. Когда перед тобой абсолютное зло, веди себя так, как будто перед тобой абсолютное зло, ничего человеческого.
«Что вы думаете о стиле фьюжн? Может быть, это попытка джаза выйти за рамки джаза? Слышали ли вы Чика Кориу, Оркестр Махавишну, позднего Дэвиса, отчасти «Арсенал»?»
Я много чего слышал, кое-кого из названных вами людей тоже. Но, к сожалению, не могу заставить себя это полюбить. Я в общем останавливаюсь на таком раннем классическом джазе, ну и отчасти там какие-то темы Колтрейна, не самые… Колтрейн — гений, для меня это очевидно. В принципе я в джазе не понимал и не понимаю, и честно это признаю.
«Акунинская «Пелагия» для меня в разы лучше всего, что написано о Фандорине. Посоветуйте что-нибудь на стыке беллетристики и серьезной прозы в этом духе».
Ну, Емцев. Хотя, конечно, Емцев — это серьезная проза, но увлекательная. Если вам понравилась «Пелагия», почитайте Михаила Емцева и Александра Мирера. И, может быть, раннего Генкина. Что-то из этих людей, которые писали в советской фантастике — Булычева, кстати — которые писали в советской фантастике в семидесятые годы, Гансовского. Потому что религиозные проблемы в советской фантастике ставились. Я не устаю популяризировать гениальную повесть Емцева «Бог после шести».
