А так мне правда трудно назвать поэта, который бы радикально реформировал русский стих и его тематику. Многие вспомнят Бродского, но как раз Бродский довольно традиционен, он постоянно говорит о себе: «Я заражен нормальным классицизмом». Это же касается и формы. А вот Слуцкого мне трудно тоже, хотя Слуцкий, наверное, продвинул русский стих значительнее всех после Маяковского.
В последнее время мне как-то странно ближе всех Самойлов. Он очень герметичный поэт, очень закрытый, и наверное, исследовать самойловскую внутреннюю тему, самойловское лирическое Я — это самая интересная задача. Но Самойлов ведь очень фольклорен. Его лучшие произведения, стилизация народных баллад, он такой действительно по мировоззрению своему глубоко фольклорный поэт. И вот мне кажется, вернуться к Самойлову, к таким стихам как «Поэт и гражданин» (она печаталась как «Поэт и старожил») — мне кажется, это очень интересно. Это будущее. Сейчас пока этим занимается глубоко один Немзер.
«Прочитал пьесу Акунина «Убить змееныша». Юный Петр там изображен карикатурно, негативно. Разделяете ли вы этот взгляд на преобразователя России?»
Нет, не разделяю. Но дело в том, что видите, я очень люблю Акунина вообще, и мне этот такой странный наезд, простите за лексику, в исполнении Владимира Познера показался каким-то обидчивым, неадекватным. Акунин тоже ведь не от хорошей жизни сейчас проживает за рубежом. Не надо все время подчеркивать, что это его личный выбор. Выбор, да не совсем. Поэтому видите ли, в любом случае здесь хочется вспомнить Вознесенского того же: «Врут, что Ленин был в эмиграции (кто вне Родины — эмигрант). Всю Россию, степную, горячую, он носил в себе, как талант». Так что насчет эмиграции Акунина здесь спорно.
Но отношение Акунина к Петру, может быть, в силу моего такого наполовину петербуржского образа жизни, как-то мне это отношение не близко. Не потому, конечно, что мое отношение к Петру сформировано плохим романом А. Н. Толстого, романом откровенно вторичным, и очень сильно потыренным из «Петра и Алексея» Мережковского. Мережковский тоже к Петру, знаете, без восторга относился. Для него Петр — убийца народной веры, в каком-то смысле антихрист. Но противиться обаянию этой фигуры невозможно.
Вот даже Горенштейн в «Детоубийце», замечательной пьесе, все равно не может противиться обаянию Петра. Все равно единственный герой, на которого там хочется смотреть — это Петр. Насколько я помню, Суханов его играл у Фоменко в вахтанговской постановке. По-моему, да. Зозулин играл Толстого. Но это все побоку.
Я к тому, что обаяние петровской фигуры все равно огромно. И не потому, что он развернул Россию к Европе, и не потому, что он так обаятельно пьянствовал, и не потому, что он был такой авторитарной и пыточной фигурой, как очень нравится некоторым патриотам — нет. А просто потому, что ему делать дело было интереснее, чем бороться с врагами. Его труд, работа интересовала больше, чем пытки.
Конечно, главная ненаписанная книга русской истории — это «История Петра» Пушкина, от которой остался только конспект. Но и то конспект гениальный. Там все самое главное упомянуто. Мне кажется, что Пушкин в нем уловил главное: ему больше нравилось создавать, чем мучить. И в этом его очарование. Но Акунин глубже изучал материалы, ему кажется, может быть, что Петр действительно очень много наделал лишнего в своих преобразованиях, и очень много репрессивного.
Тамара Афанасьева, славный довольно психолог и историк, мне когда-то говорила, что практически все дельное, что начал делать Петр, начал уже без истерики делать Алексей Михайлович. А большинство начинаний Петра долго не простояли. Тогда как расколы, начатые Петром, петровское истребление любого инакомыслия, петровская насильственная европеизация, петровская такая олигархия — это все оказалось довольно вечным. Но ничего не поделаешь, обаяние этой фигуры на меня действует сильнее, чем на Акунина, и хотя я не читал еще «Змееныша», но читал теоретическую часть. Здесь у нас согласия нет. Хотя мне очень это интересно.
«Ну как там, в Киеве и Одессе?»
Мне показалось, что довольно интересно. Во всяком случае… Я написал в «Собеседнике» репортаж из палаточного городка. У меня есть ощущение, что в Киеве осуществился… В Одессе я пробыл полдня, о ней ничего сказать не могу, но публика, как всегда, любимая. Проблема в том, что в Киеве, по-моему, осуществился тот сценарий, о котором я и писал, но я уже это не стал включать. Это было еще после первого Майдана (у меня там одна глава происходила на Майдане), после 2004 года.
