…Никифор Андреевич медленно прошёл из конца в конец хрупкое ажурное поднебесье вокзала. Выйдя на открытую часть перрона и растопорщив там перья, он с удовольствием погрелся в лучах солнышка, которого ему всегда не хватало, и с таким же удовольствием подышал железнодорожным парфюмом угля и смолы, всегда возвращавшим его в детство. Когда тепло уже не такого жаркого солнца приятно разлилось по телу, он повернулся и, скользя взглядом по плавному механическому движению разноцветных и разногрязных поездов, вернулся в прохладный сумрак.
В самой глубине вокзала у стены по центру были разбросаны одноногие столики, замаскированные под мрамор, а сквозь массивные двери по краям, преодолевая их советскую латунную мощь, пробивался поток пассажиров – кто к поездам, кто в город. Никифор Андреевич купил чашечку вокзального кофе – не с порционным сахаром, а с кусковым – уселся за один из пустых столиков в сторонке и раскрыл книгу: «Приручи меня, если ты ищешь друга!.. Узнать можно только то, что приручил… Зорко одно лишь сердце. Самого главного не увидишь глазами…» Кафе было почти пустым, толпа спокойно текла по краям, огибая его планету.
Недалеко сидела семья с тремя сероглазыми, светловолосыми мальчишками: старшему – лет десять, младшему – года два. Никифор Андреевич задумчиво посмотрел на них, подняв взгляд от книги: «Если дети рождаются один за другим, то они – погодки… а если с промежутком в несколько лет?.. потрёхгодки?.. почетырёхгодки?.. попятигодки?» Тем временем между столиками осторожно продвигался грязноватый дед с седой всклокоченной бородой и, подходя к посетителям кафе, что-то тихо просил, сняв кепку, но не протягивая, а сжимая её узлами и костяшками рук. Подошёл он и к столику сероглазой семьи, к тому времени уже собиравшейся уходить, и терпеливо ожидавшей, пока закончит с едой младший. Родители, видимо, совершенно не привыкшие к подобному, выглядели растерянными и не знали, что делать и что бы они не сделали, как это потом объяснять детям. Мама что-то сказала среднему парню. Тот осторожно пододвинул к старику десертную тарелку, на которой от их обеда остался нетронутый кусочек чёрного хлеба. Старик взял хлеб, поклонился, непонятно бормоча слова благодарности, и исчез, незаметно растворившись в вечности. Луч солнца нашёл выбитое стекло на пыльной крыше, и на серых глазах среднего мальчишки засверкали два крупных чистых алмаза. Родители неуклюже пытались что-то шептать ему на ухо, гладить по голове и старались не избегать вопросительного взгляда старшего сына. Младший основательно доскрёбывал свою банку с иностранным детским обедом и пытался дотянуться языком до самых дальних закоулков своих измазанных щёк.
Сероглазая семья, разговаривая по-русски, прошла мимо и скрылась из глаз в толпе, прорезая себе путь шведской синей в горошек коляской. «Зорко лишь сердце… главного глазами не увидишь», – подумал Никифор Андреевич. Он продолжал сидеть, а вокруг него протекали стайки разноцветных Роз: Розы Викторовны, Розы Юрьевны… Розы, Розы, Розы… чужие Розы. А он всё сидел, положив ногу на ногу и покачивая жёлтым ботинком… И продолжал ждать свою…
– …Ого! Первый снежок пошёл.
– Как будто, рановато?
– Ну он ещё растает.
– Вы думаете?
– Рано ещё для зимы.
– А я по снежку уже соскучилась. У нас родственники в Лазаревском, так мы там целый месяц отдыхали. Хорошо там на юге, конечно, но теперь зимы хочется.
– А я зиму не люблю. Жаль, что у нас в Лазаревском нет родственников. Мы б тоже съездили. Пожалуй, они б меня оттуда и не выгнали…
– …А вы бы не хотели сейчас переехать в Россию.
– Хотеть-то я может и хочу, да только это легко с одним чемоданом в двадцать шесть лет. Мы с Россией уже двадцать пять лет растём в разные стороны. Я даже по телевидению русскому смотрю только новости да шоу какие-нибудь развлекательные по вечерам, когда хочется уже мозги на вешалку повесить отдыхать. Фильмы и сериалы русские современные не могу смотреть. Я рос не вместе с ними, а параллельно. Я их не видел раньше и теперь не могу привыкнуть.
– Смотрите финское телевидение?
– Нет. Я уже говорил, что перестал смотреть после известных событий.
– Очень необычно!
– Да. Случай для профессиональных мозгокопателей. От советского отвык, начал привыкать к финскому, вернее, к американскому. Потом отключил себя от финского, а к новому русскому уже не могу привыкнуть. Мне уже не двадцать шесть. Переезжать в Россию нужно было раньше. Смотрю иногда какие-то старые фильмы по дивиди, да и те большей частью – американские.
– Вы сказали отключили. В смысле физически как-то отключили? Кабель обрезали?
