Один на один полностью

— Ты мой номер один. Поэтому я и стою сейчас здесь.

— Почему ты изначально хотела со мной сойтись? — Купер смеется, и это безобразный звук, непохожий на его обычный мелодичный смех. — Ты хотела получить опыт без привязанности. Безопасный вариант. Ты хотела чего-то от меня, и я тебе это дал, и, может быть, сейчас все и кончится.

— Нет. — Мой голос такой тонкий. Напуганный. — Нет, проклятье, ты меня не слушаешь. Все совсем не так.

У него безжизненный взгляд. Никакой привычной живости в синеве его глаз.

— Так скажи мне.

Я сглатываю, заставляя себя смотреть ему в глаза. Я месяцами отдавала ему кусочки себя, и теперь — перед лицом возможной потери всего — я знаю, что путь, которым шла сюда, того стоит. Каждый безобразный кусочек моего прошлого стоил того, потому что все это вело к встрече с Купером.

— Я как будто падала всю свою жизнь и наконец-то приземлилась в безопасное место. С тобой мне безопасно, и я люблю тебя. Это правда.

— Пенни, — произносит Купер, и голос его ло­мается.

— Пожалуйста, Купер. Я выбираю тебя. Из всего остального. Выбери и ты меня.

Н­аконец-то, наконец-то он тянется ко мне и заключает в объятия. Я всхлипываю, зарываясь лицом ему в грудь. Его ладони скользят по моей спине, сам он бормочет хриплым и низким голосом:

— Я бы выбрал тебя в каждой вселенной. Я вырвал сердце из груди и протянул его тебе, сырое и красное, и оно твое навсегда. Ты его хозяйка, и даже если попытаешься его вернуть, если бросишь его, я не приму.

— А ты возьмешь мое?

Он наклоняет мою голову и целует меня.

— Да.

— Навеки?

— Навеки.

Я всхлипываю и смеюсь, вытирая глаза.

— Хорошо. Потому что мы нужны друг другу. И что мы за кошачьи родители, если разведемся?

Купер обнимает меня еще крепче. Долгую минуту мы просто дышим друг в друга. И пускай я еще дрожу, мне все равно тепло, внутри и снаружи.

— Не произноси этого, — бормочет Купер. — Когда мы поженимся — то все, Рыжая. Мандаринке придется мириться с тем, что мы станем неразлучны.

«Поженимся». Мне нравится это слово. Сама я считаю, что мы уже принадлежим друг другу, но будет приятно однажды все это узаконить. Мне плевать, что ждет меня в будущем, если я проведу его с Купером.

Он кладет подбородок мне на макушку и вздыхает, как от тяжелого бремени.

— Ты дрожишь. Нельзя же признаться друг другу в любви, а потом помереть в сугробе посреди Манхэттена. Пошли.

Я смотрю на каток.

— Знаешь, что нас согреет?

Чувак, который занимается билетами и прокатом, по ходу, веселится, передавая нам по паре коньков и пару уродливых, но необходимых спортивных носков для меня. Купера надо подбодрить, а мне нужно еще немного волшебства от этой ночи.

Мы выходим на каток, держась за руки. Мне неловко поднимать подол так, чтобы я на него не наехала, но Купер удерживает меня. Мы плохо катаемся — и это смешно для фигуристки и хоккеиста, — но это не важно. Купер то и дело останавливается и вы­равнивает нас обоих, чтобы мы могли поцеловаться. В итоге мы прекращаем притворяться и просто раскачиваемся на месте. И, поднимая взгляд, я не могу решить, куда смотреть: на него — мое новое «навеки» — или на блестящие пригоршни звезд в небе.

Кажется, лучше катания у меня еще не было.

66

Купер

Когда я просыпаюсь, мой мир — это только Пенни.

Ее лавандовые духи, еще оставшиеся на коже. Ее яркие волосы, разметавшиеся по подушке. Ее веснушки. Ее родинка-звездочка. Ее ресницы, такие длинные, что чуть не задевают щеки. Мягкий изгиб ее тела, гладкая, светлая нога, закинутая на мою. Нос как у феечки и упрямые губы. Следы от моих укусов на внутренней стороне бедер и груди. Образ совершенства — нагая, прекрасная и моя.

И ее храп. Но этого я ей никогда не скажу.

Поверить не могу, что я даже на секунду мог подумать о том, чтобы отказаться от нее. Она права. Как бы все ни начиналось, мы друг другу подходим. Я мог ошибаться в дяде Блейке, но не ошибаюсь в ней.

У меня уже наполовину встал, ведь я спал голый и в обнимку с Пенни, и я не испытываю угрызений совести, будя ее поцелуем. Когда мы наконец-то добрались до «Плазы» — после катаний на «Уолмен Ринк» и ночного перекуса в задрипанной фалафельной, — мы тихонько прошли наверх, даже не думая вернуться на раут. Мы раз и навсегда согрелись в душе в гигантской роскошной кабинке. Там и потрахались. А потом еще раз на полу. И наконец в кровати. Несмотря на все это, я почти готов повторить.

Пенни шевелится, почувствовав мой поцелуй и мои пальцы в своих волосах.

— Детка, — бормочет она.

— Привет, милая.

Она открывает шикарные голубые глаза.

— Уже утро?

— Типа того.

Пенни зевает в подушку.

— Нужен кофе.

— К сожалению, кофе кончился. Может, хочешь утреннюю деревяшку?

Эта фраза заставляет ее сесть.

— Купер!

— А, вот и она. Моя личная Спящая красавица.

— Я тебя сейчас подушкой ударю.

Я только усмехаюсь.

— А я скажу спасибо.

— Пойду в туалет. — Пенни выскальзывает из кровати и потягивается, демонстрируя свое прекрасное тело. Следы любовных укусов на ней смотрятся просто фантастически. — И прополощу рот. Если смогу нормально ходить.

— Будь моя воля, ты бы никогда не смогла нормально ходить.