И пусть я знаю, что это только к лучшему, сердце все равно болит. Может, все так, как говорила мама, и его правда лучше любить на расстоянии, но мне нравилось, когда он был рядом. Если бы не он, я мог бы никогда не открыть для себя хоккей и стал бы хреновеньким принимающим в футболе или еще кем. Было приятно, когда у меня был дядя, пусть даже он пользовался самыми хрупкими, незащищенными моими сторонами.
Папа вздыхает, все еще оглядывая парк. Несколько женщин быстро проходят мимо нас, кто-то с собакой идет им навстречу. Никто не смотрит на нас дважды, за что я благодарен. Джеймс говорил, что ему сложно выходить на люди с папой: все время кто-то узнаёт одного из них или обоих.
Джеймс. Надо будет извиниться перед ним и перед Себастьяном. Они просто пытались помочь, а я с ними дерьмово себя повел. Я знаю, что у папы и дяди Блейка сложные отношения по многим причинам, но никогда не хотел так же ссориться с братьями.
Папа аккуратно ставит кофе рядом с собой и поворачивается ко мне, сцепляя руки на коленях. Я снова смотрю на его левую кисть: от вида раздутых костяшек в синяках мое сердце делает сальто.
— Поверить не могу, что ты ударил дядю Блейка, — брякаю я.
Он чуть прикрывает глаза.
— Возможно, не лучший мой поступок.
— Разве не ты всегда говорил мне держать себя под контролем?
— И то верно, — отвечает он с иронией. — Но когда дело касается моих детей, я способен на все. — Он снова вздыхает. — Купер, я был тебе не лучшим отцом. То, как ты смотрел на меня вчера, разбило мне сердце. Прости, что я так сильно все продолбал. И мне надо было это услышать. Надеюсь, ты планируешь остаться с этой девушкой, потому что она тебе пригодится.
Я наклоняю голову и слегка улыбаюсь.
— Она лучшая.
— И ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь отца, который не даст тебе усомниться в его любви.
Я поднимаю взгляд: папин голос ломается. В его глазах стоят слезы, и, когда он моргает, несколько капель скатываются по его лицу. Не знаю, видел ли я раньше своего отца плачущим. Возможно, когда Джеймса взяли в «Иглз»? На похоронах деда? Я качаю головой, едва осознавая, что он говорит.
— Ну, в смысле, я знаю… Я знаю, что ты меня любишь.
— Я люблю тебя. Я любил тебя с того момента, как мы с твоей матерью узнали, что нам настолько повезло, что у нас будет второй сын.
Я прикусываю губу. Через дорожку друг за другом гоняются две белочки. Мимо проходит женщина с ребенком на руках. Так много обыденных вещей происходит вокруг нас, и все же мое сердце бьется, как будто я бегу по льду, выходя один на один к воротам противника.
— Купер, посмотри на меня.
Это сложно, но я заставляю себя. Папа аккуратно вытирает глаза платком, а потом складывает его вчетверо и убирает в карман.
— Я всегда гордился тобой, даже когда не показывал этого. Особенно я горжусь тем, каким мужчиной ты становишься. И прости, что ты сомневался в этом. Прости, что ты чувствовал, будто того, что ты делаешь, недостаточно.
Мои глаза застилают собственные слезы. Я нетерпеливо их смаргиваю.
— Почему ты никогда… просто не говорил этого? Например, когда я стал капитаном, а ты вел себя так, будто тебе все равно?
— Мне было не все равно. Я так охерительно гордился тобой, что едва мог говорить. — Он горько смеется. — Но я только узнал о твоем дяде и Джеймсе. Я пытался защитить тебя, и конечно же, все, что я сделал, — подтолкнул тебя к нему.
— Папа?
— Да, сын?
— А ты… — Я замолкаю. Сука, это сложно, но я должен получить ответ, раз и навсегда. Если он всерьез говорит о честности, то это шанс спросить. — Ну, ты не хотел бы, чтобы я играл в футбол? Я разочаровал тебя, выбрав хоккей?
Он снова удивляет меня, осторожно отставляя в сторону мой стаканчик кофе и заключая меня в объятия. На секунду я замираю, и мой мозг зависает, пока я пытаюсь понять, что происходит — объятия от моего отца, живущего в стиле «пожмите-руку-да-сэр», — но потом я расслабляюсь. Это как когда я приехал к тренеру, но лучше, потому что меня обнимает мой отец, а не отец моей девушки.
— Никогда. Ни на секунду.
— Ты уверен? Потому что Джеймс…
Он долго и успокаивающе гладит меня по спине.
— Это Джеймс. Ты — это ты. Я никогда не хотел, чтобы ты был кем-то, кроме себя, и я сам виноват, что не смог до тебя это донести. Мой отец — твой дед — старался как мог, понимаешь? Но он был суровым человеком. Всегда был следующий шаг. Всегда было куда идти дальше. И в основном это работало как мотивация для меня. Но теперь я вижу, что тебе нужно совсем другое, и мне жаль, что я так долго тебя подводил.
Он делает глубокий судорожный вдох.
— Я буду говорить тебе это столько, сколько нужно. Я не хочу оставлять свою любовь невысказанной или неощутимой. Больше никогда. Ты ценен для меня, сын.
Я уверен, что мои мозги замкнуло. Я пытаюсь ответить, но у меня перехватывает горло. Наконец я умудряюсь тихо выдавить:
— Спасибо.