— Неважно, кто забьет, если у нас все получится.
* * *
Период пролетает в мгновение ока, и скоро остается всего пять минут.
Мы собрались как команда, но все равно еще отстаем.
Но лично я собран пипец как.
Энергия, с которой я играл вчера, снова хлынула в меня, как только начался период. Я как скакун с шорами на глазах. Толпа сделалась фоновым шумом, я обращаю на нее не больше внимания, чем на мотор машины. Я заставляю бостонцев делать ошибки и играть небрежно, а не наоборот. Мы с Эваном — как пара магнитов, кружащих друг возле друга, в идеальной синхронизации, и бостонцы с трудом добираются даже до нейтральной зоны, не говоря о том, чтобы побеспокоить Ремми броском. Я не забиваю, но пас Брэндону помогает нам забить вторую шайбу, и когда мы ликуем вместе, его благодарность мне за передачу звучит даже не фальшиво.
И все это время я думаю только об одном.
Пенни.
Даже не знаю, как я не заметил ее раньше, потому что теперь, когда я знаю, что она здесь, я вижу на трибунах только ее. Она кричит, и аплодирует, и вскакивает на ноги при каждом свистке. Если и были какие-то сомнения в том, что она дочь тренера Райдера — и разбирается в хоккее, — о них можно было забыть через пять минут после начала периода. Она сидит с парой друзей напротив наших скамеек, так что каждый раз, когда я отдыхаю, мой взгляд притягивает к ней.
В последней смене матча я выкладываюсь на полную, снова заставляя противника терять шайбу, но мы не можем превратить это в гол. Матч заканчивается со счетом 3:2, но почему-то я чувствую себя лучше, чем после вчерашней победы.
Закончив переодеваться, я закидываю сумку на плечо и тороплюсь в коридор.
Пенни ждет, как я и надеялся, — руки в карманах, прислонившись к стене. Я оглядываюсь, проверяя, нет ли рядом ее отца, прежде чем затащить ее в ближайшую нишу. Когда она снова обнимает меня, я чувствую запах лаванды. Она делает шаг назад, поправляет шапку и улыбается мне.
— Два объятья, Рыжая? Мне начинает казаться, что я тебе нравлюсь.
У нее в глазах какой-то решительный блеск. Как будто сейчас снова вчерашняя ночь, и, как и вчера ночью, мое тело не может не реагировать. В ее наряде нет ничего особо сексуального, и я ужасно избит после матча, и мне стоит лечь в ванну со льдом, но мой член дергается с интересом.
Еще раз, почему я отказался от ее предложения? Очевидно, что прошлый я знатный идиот.
— Слушай, нам надо поговорить, — произносит она. — Это твоя территория — знаешь, где найти еще одну уютную кладовку?
17
Пенни
Купер не ведет меня в кладовку. Вместо этого мы выскальзываем через черный ход и устраиваемся у него в машине. Увидев, как я дрожу, он включает печку, откидывается на водительском сиденье и пронзает меня таким взглядом, что мне становится ясно: надо начать говорить, а то его терпение на исходе.
Я скрещиваю пальцы.
— Мне не нужно, чтобы ты меня защищал.
Купер моргает.
— Это что еще значит?
— Особенно от тебя самого. Ты не разобьешь мне сердце, Каллахан.
Я наклоняюсь вперед. В кабине его старой машины становится еще очевиднее, насколько он здоровый: даже под толстовкой у него почти такие же широкие плечи, как в хоккейной форме со щитками, а темные джинсы подчеркивают мускулистые бедра. Его шею так и хочется лизнуть. Если он снова меня отвергнет, я буду не только жить с этим позором, но и очень много времени пытаться — и скорее всего, безуспешно — изгнать его из моих фантазий.
— Я знаю, чего хочу.
Купер поднимает брови.
— Не знаю, Рыжая. Мне кажется, ты недооцениваешь мое обаяние.
— Ну или ты его переоцениваешь, — парирую я. — Слушай, если ты меня не хочешь, так и скажи. Я переживу. Но если ты отказал мне вчера только потому, что намерен меня защитить от того, что должно, по-твоему, произойти, — то ты меня не слушаешь. Мне сейчас не нужны отношения. Я просто хочу кое-что поисследовать.
— И это нормально, но не меняет того, что твой отец — мой тренер. — Купер снимает бейсболку, надетую козырьком назад, кладет ее на приборную панель и проводит рукой по волосам.
Я облизываю губы. У него такие большие ладони… Понятия не имею, когда я успела так отчаяться, что меня заводит пара красивых рук.
— Он не узнает. — Я издаю короткий смешок. — А если и узнает, то, поверь мне, без труда поверит, что это все моя идея, а ты мне просто подыграл.
— Почему?
Я сухо улыбаюсь.
— Не важно. Ну так что? Перепих со мной и правда был таким скверным?
От взрыва лающего смеха я вздрагиваю.
— Милая, ничего скверного там не было — кроме того, как все закончилось, — говорит Купер. От низкой нотки в его голосе у меня сосет под ложечкой. — Я бы провел вечность с тобой в этой кладовке, среди комков пыли и всего такого.
Я с большим трудом не обращаю внимания на бабочек в животе.
— Тогда проведи меня по Списку. — Я наклоняюсь ближе, кладу руку ему на бедро. Его взгляд быстро бросается вниз, впитывая эту картину. Я сглатываю нервозность и прижимаюсь губами к его подбородку. Рядом с губами, но не настолько, чтобы это считалось за нормальный поцелуй. — Расслабляйся с моей помощью, чтобы хорошо играть. Позволь мне быть хорошей для тебя.