Она принимает позу, уже дрожа, держа голову низко над подушками. Я какое-то время смотрю на ее идеальную задницу, а потом легонько шлепаю по ней. Тихий вскрик Пенни заставляет сжаться мои яйца — я хочу немедленно в нее войти. Но не могу: по нашему соглашению, она должна получать тот опыт, какой хочет сама, а ведь она в первый раз пробует анал. Мне нужно быть медленным. Важнее здесь Пенни, а не я, пусть это и я попросил об этом перепихе.
Я смазываю пальцы и прижимаюсь губами к ее холодной тыльной стороне шеи. Пенни вздрагивает. Я глажу ее бок свободной рукой и одновременно растираю пальцем дырочку.
— Расслабься, Рыжая. Я рядом. Как в прошлый раз.
Она расслабляется, делает глубокий вдох и медленно выдыхает, когда я ввожу в нее палец.
— Я уже тоже совала туда пальцы, — говорит она.
Картинка, вставшая у меня перед глазами, такая сексуальная, что мне нужно на секунду притормозить, но потом я трясу головой и заставляю себя сосредоточиться. Я уже видел, как Пенни себя трогает: несколько недель назад у нас был незабываемый вечер в ее комнате, когда она использовала свою старую игрушку, а я ласкал себя. Я кончил ей на сиськи и вылизал их, а потом остался, и мы смотрели «Холостяка» вместе с ней и Мией. От мысли о том, что ее тонкие пальчики занимались таким грязным делом, я крепче сжимаю ее бедро.
Я медленно вставляю в нее еще два пальца, немного растягивая. Пенни дрожит и стонет, голова повернута набок, красивый ротик приоткрыт; она подчиняется моим грязным прикосновениям. Она прижимается ко мне каждый раз, когда я отстраняюсь, требуя больше контакта, и я надеваю презерватив и глажу себя пару раз рукой в смазке.
— Дыши. Впусти меня.
Пенни кивает и ахает, когда я раздвигаю ее ягодицы. Первое нажатие головки члена на ее заднюю дырочку заставляет Пенни часто задышать, зарыться пальцами в простыни. Она стоит в коленно-локтевой; я обхватываю ее рукой поперек живота, чтобы закрепить под нужным углом.
Войдя в нее по полной и наслаждаясь ее узостью и теплом, я прижимаю губы к тыльной стороне ее шеи. Очень сложно не двигаться, но надо дать ей привыкнуть. Я потираю ее клитор и впиваюсь губами в плечо, надеясь, что искра удовольствия прогонит любой дискомфорт.
— Скажи, как тебе.
Пенни только стонет. Я улыбаюсь ей в плечо.
— Словами. Так нормально?
— Да, — ахает она. — Твою мать, какой ты большой.
Я издаю смешок.
— Я знаю. Ты так хорошо меня принимаешь.
— Да?
— Да, милая. — Я несильно толкаюсь — от этого движения стонем мы оба. — Ты такая классная. Как будто твое тело создано для меня.
Эти слова действуют на нее как кошачья мята. Я практически чувствую ее улыбку, то, как она расслабляется. Нежность наполняет мою грудь и проникает тупо повсюду — в сердце, в легкие, под каждое ребро, устраиваясь в желудке, как большой глоток горячего шоколада зимним утром. Я не могу не усмехаться. Она самая сладкая девчонка, которая у меня была, и, если честно, после нее мне не хочется быть с кем-то еще.
— Двигайся, — умоляет Пенни. — Пожалуйста, мне надо.
Ей это надо так же, как и мне. Я качаю бедрами и вбиваюсь в нее с большей силой, вводя в ритм мои долгие толчки и поглаживания клитора. Она так и кончит, я чувствую, с моим членом внутри и смешавшимся дыханием. У меня болят яйца — приходится сжимать собственный зад, чтобы не разрядиться слишком рано. Пенни стонет так, что я радуюсь, что мы одни дома.
— Пенни, — издаю я стон. — Пенелопа. Шикарная девочка.
— Вставь дилдо мне в вагину, — ахает она. — Пожалуйста, я могу. Это есть в списке.
Я сбиваюсь, теряя ритм.
— Что, Марка Антония?
— Купер, — хнычет она.
Я тянусь через всю постель и беру его.
— Его так зовут, да?
Пенни хихикает, и этот звук похож на чистый солнечный свет.
— Не начинай, Каллахан. Ты его вставишь или нет?
Я отвлекаюсь на то, как она морщит лоб и делает жалобную моську, выпятив нижнюю губу. Я бы хотел поцеловать ее с этого угла, но приходится только вставить дилдо ей в дырочку. Пенни падает лбом в подушку и трясется, как будто сейчас развалится на части, — видимо, оргазм близко. Я продолжаю без церемоний, ведь в ней столько влаги, что капает на простыню. И она вздыхает, чувствуя заполненность с обеих сторон, как будто только и ждала этого момента и теперь может наслаждаться. Я едва успеваю толкнуться еще дважды, когда Пенни кончает, и ее удовольствие и то, как ее тело сжимает меня и не отпускает, заставляет меня обрушиться за грань.
Мы оба долгое время не двигаемся. Пенни обмякла; она хнычет, когда я вытаскиваю член и игрушку. Я натягиваю боксеры, чтобы случайно не сверкнуть ничем перед родными, если кто-то придет домой, а потом иду в ванную за мокрой тряпкой. Когда я возвращаюсь, Пенни лежит все в той же позе. Я заключаю ее в объятья, и она устало целует меня, опустив голову мне на плечо, пока я ее вытираю.
— Красотка, — выдыхаю я. И снова целую, долго и медленно, с удовольствием ощущая ее вес у себя на груди.
— Ну что, расслабился? — спрашивает она.
— Как будто завтра могу выйти на лед и забить три шайбы подряд.
— Хорошо. Сто лет этого хотела, так что спасибо. — Пенни прижимается еще теснее. — А можно я…