Фергус молчал и не двигался. Вся эта история была известна ему лишь в общих чертах — после победы в Третьей Северной войне и новой свадьбы Императора, вспоминать о том, кем была в свое время представлена его супруга, считалось неприличным. За подобные разговоры можно было получить обвинение в государственной измене, и вскоре правда настолько исказилась и запуталась, что проще было считать, что Рия всегда была только собой — тем более, что на следующий год после победы принесла Императору наследника. Фергус стал для матери своего рода охранной грамотой, подтверждением в глазах граждан Нильфгаарда, что она — никакая не самозванка, а полноправная Императрица, мать продолжателя рода вар Эмрейсов. Но об участии Йеннифер в той неразберихе Фергус, конечно, ничего не знал — а сейчас не мог понять, к чему чародейка клонит.
— Можешь представить, как я была зла в тот момент, когда поняла, что меня обманули, — продолжала Йеннифер, — я не могла представить, отчего Император в последний момент решил отказаться от им же разработанного плана. Но оказалось, что то был один из немногих случаев, когда в последствии я была вынуждена признать свою неправоту. Уверена, Эмгыр до сих пор считает, что изменил планы ради далекой перспективы, заранее просчитал, что твою мать полюбят простые граждане и примет знать. Что она станет образцовой женой и матерью, хотя до этого была лишь инструментом, потерявшим свою полезность, когда вернулась настоящая Цирилла. Император может сколько угодно утверждать, что Нильфгаарду в тот момент нужна была такая правительница, как Рия, но по прошествии времени я поняла, что сделал он это по самой простой — и самой надежной причине. — она стряхнула с плеч принца темные волоски, — из-за любви.
В Фергусе вдруг взметнулась горячая волна протеста. Конечно, Йеннифер, относившаяся к Иану, почти как к родному сыну, готова была оправдать любой его поступок, защищать его, даже если бы юный эльф кого-нибудь убил, а не спас. Но для него самого все эти оправдания не имели веса и смысла — предательство нельзя было простить после простого объяснения «Это все по большой любви», это обесценило бы само это понятие, и принц упрямо сдвинул брови.
— И вы хотите сказать, что Иан…- начал он.
Чародейка хмыкнула, не дав ему договорить.
— А кто говорит об Иане? — мягко спросила она и взяла со стола одну из ярких баночек, открыла ее и смочила пальцы в пахучей густой субстанции, — его поступок был глупым и необдуманным. Его обманули и использовали, а он в своем тщеславии не смог этого распознать. — чародейка принялась втирать снадобье в кожу головы Фергуса, и он немедленно ощутил неприятное жгучее покалывание, — я говорила о тебе.
Йеннифер замолчала, и принц не знал, что ей ответить. Еще некоторое время она продолжала массировать его голову, пока покалывание и жар не сменило приятное тепло — в зеркале Фергус видел, как его остриженные почти полностью волосы прямо на глазах начинали расти. Стоило прядям достичь достаточной длины, чтобы снова начать немного виться, Йеннифер отпустила принца и отступила на шаг. На Фергуса из отражения смотрело его привычное лицо, от которого за время путешествия он успел отвыкнуть. Волосы — чуть темнее, чем раньше — обрамляли бледные резковатые черты, а глаза снова казались совершенно черными.
— Теперь, по крайней мере, твоя мать тебя узнает при встрече, — заметила чародейка, вытирая руки полотняной салфеткой.
Фергус поднялся на ноги, не глядя на Йеннифер. Он не знал, стоило ли благодарить чародейку — казалось, она не просто подстригла его, а провела за руку сквозь магический водопад, смывший с принца все события последних недель, и теперь он стоял перед ней обновленный, как только что загрунтованный холст или поле кровавой битвы, спрятавшееся под слоем чистого снега. Фергус снова стал тем, кем был прежде — и не мог вспомнить, как быть самим собой.
Выйдя из покоев чародейки, юноша двинулся по широкому коридору, не глядя по сторонам, надеясь, что сможет вычленить хоть одну мысль из той мешанины, что кипела сейчас в его голове. Разговор с Йеннифер ничуть не помог ему — только еще больше все запутал. С досадой Фергус подумал, что Иану бы не составило труда во всем разобраться или хоть натолкнуть Фергуса на верную мысль. Прежде принцу достаточно было одного ничего не значащего разговора с другом, чтобы самая сложная задача стала не просто решаемой, а до банальности простой. С Ианом для юноши не существовало запретных тем или неправильных слов — он мог поддержать его даже в самых глупых горестях, и, если не помочь решить проблему, то точно показать, что это и не проблема вовсе. Теперь же для откровенных разговоров у принца остался лишь внутренний голос, а он разглагольствовал еще более непонятно, чем госпожа Йеннифер.