Но самые страшные опасения не оправдались. Фергус лежал в кровати, укрывшись одеялом до самых ушей, и на скрип открываемой двери не пошевелился — впору было решить, что в постели Иана ждала обманка. Принц мог сложить кучей подушки, чтобы отвести подозрения, и все же сбежать через окно.
Чуть пошатываясь — в голове от крепкого вина все еще приятно шумело — Иан прошел в спальню, тихо присел на краешек кровати. Накрытая одеялом фигура едва заметно пошевелилась — Фергус заметил его приход, но реагировать на него пока не спешил.
— Прости меня, — с места в речку начал Иан, — я был зол. Но не на тебя, Гусик, на себя. У меня правда ничего не получается, и это выбивает меня из колеи, и мне постоянно кажется, что мои провалы очевидны всем вокруг. А меньше всего я бы хотел, чтобы ты считал меня неудачником. Да чего там, в мире вообще не так уж много тех, чье мнение меня всерьез волнует. А ты… ты такой замечательный. И талантливый. И с папой моим можешь поговорить о стратегиях и тактиках, в которых я ничего не понимаю. И отец мой души в тебе чает, хотя обычно люди не очень-то ему по вкусу. И вообще… ты самый умный из всех, кого я знаю…
— Я не знаю, как пишется «Марибор», — донесся сдавленный мрачный голос из-под одеяла.
— Да ну и хрен с ним! — Иан скинул сапоги и забрался на постель с ногами, подполз к неровностям кроватного ландшафта и улегся рядом, — Зато ты знаешь, где этот Марибор находится, как он укреплен и каким образом можно захватить его за два дня, избегая длительной осады.
Под одеялом молчали. Потом хмурая фигура пошевелилась, и на свет появилась встрепанная темноволосая голова принца.
— Ты выпил? — спросил Фергус, принюхавшись и недовольно сморщив нос. Иан хмыкнул.
— Немного. Для храбрости, — подтвердил он.
— А ведь мы еще днем пили этот… как его… сбитень, — заметил юноша, — смотри, еще сопьешься.
— Не будь таким занудой! — обиженно заявил Иан, но на душе у него вдруг стало так легко, что хоть пой во все горло. В радостном порыве он потянулся к Гусику и обнял его через одеяло, тот захрипел, словно задыхался, но потом рассмеялся и спихнул Иана с себя. Сел, пальцами растрепал волосы еще больше и широко улыбнулся другу.
— И ты прости, что лип к тебе, — сказал Фергус совершенно искренне, и Иан удивленно поднял брови. Такой претензии от себя он совершенно не запомнил, хотя наверняка бросил ее в пылу ссоры.
— Гусик! Ты можешь липнуть ко мне, сколько влезет! — заявил он от всей души, — Можем даже ходить по городу за ручки, как Лита со своими куклами. Для всех мы же братья — мало ли, как у нас в семье принято!
— Нет, — фыркнул Фергус, — пожалуй, это уже чересчур. А ну как все решат, что мы — парочка извращенцев…- он неожиданно осекся, а до Иана только через пару секунд дошло, что именно заставило Фергуса неловко замолчать. Он сейчас жил в доме тех, кого случайно обозвал «извращенцами», и юный эльф знал — для Нильфгаарда это было не просто распространенное, а единственно возможное мнение. Сам он старался особенно не вникать в такие тонкости морали, а к отношениям его родителей в Оксенфурте все привыкли. Те, кто мог что-то видеть, предпочитали не смотреть и не осуждать. Родители же свою любовь не афишировали, а в Университете Иорвет, носивший венчальное кольцо, подаренное ему папой по чуждой Редании нильфгаардской традиции, по умолчанию считался женатым эльфом, а на ком… Это была тема для бесконечных споров у него за спиной, и о них Иорвет рассказывал со смехом и презрением. Ему нравилось эпатировать публику, бросать ей вызов, и он наслаждался множащимися слухами и щедро делился ими. Все их многообразие просто поражало воображение — одни говорили, что эльфский профессор оставил свою суженую в Нильфгаарде ради научной карьеры. Другие — что Иорвет, подобно королю Фольтесту, заделал сына своей покойной сестре, а его сожитель теперь вынужден был растить его, как собственного ребенка. Папу сперва эти россказни ужасно расстраивали, но потом он смирился и стал накидывать собственные варианты — мол, Иорвет полюбил и женился на человеческой девушке, а та возьми да умри от старости. Да и в целом, Оксенфурт был городом, открытым для великого многообразия мнений и веяний, как утверждал в свое время мастер Лютик. Но Фергуса, выросшего в совершенно иной среде, было, конечно, так просто не переделать. И Иан не собирался пытаться.
— Ах, Гусик, — вместо осуждения и новой обиды, заявил он, трагично прижав ладонь ко лбу, — если бы не твоя грядущая свадьба с моей сестрой, я непременно бы вручил тебе помолвочное кольцо.
— Тогда моего папá непременно хватил бы удар, — фыркнул Фергус в ответ, — ты ведь сомнительного происхождения, простолюдин… Род вар Эмрейсов не выдержал бы такого мезальянса!
— Ну что же, — грустно вздохнул Иан в ответ, подавляя приступ хохота, — придется нам страдать или любить друг друга в тайне!
— Увы! — Фергус заломил руки и откинулся на подушку, смеясь. И Иан рассмеялся вслед за ним — все было в порядке, и ссора их потухла, едва затлев.