Несмотря на ранний час, в доме Шани, слишком тесном для такого большого количества народа, никто не спал. Ламберт, который, казалось, вовсе не ложился, отправился в городские конюшни, чтобы подготовить лошадей в дорогу, но все остальные спустились к столу на последний совместный завтрак. Даже Иорвет, последние два дня почти не встававший с постели, погруженный в неглубокий целебный сон, помогавший его ранам затягиваться быстрее, нашел в себе силы присоединиться к проводам. Шани запретила ему выходить из дома и сопровождать путешественников до ворот, хотя поначалу он пытался настаивать. Но было очевидно, что такой долгий путь, а потом и одинокое возвращение домой были ему не по силам, и отцу пришлось смириться с указаниями лекаря. За столом он сидел, клюя носом, прижавшись плечом к плечу папы, и в общем разговоре не участвовал. Он был сейчас похож на Иана несколько лет назад, когда тот, не желая отправляться спать, сидел вместе со взрослыми, силясь не заснуть и даже не пытаясь вникнуть в суть беседы. Самым важным для него тогда и для Иорвета сейчас было оставаться частью компании, не упустить ни единой совместной минуты, и в этом праве отцу Шани решила не отказывать.
Накануне для Иана и Фергуса наконец купили новую одежду — простую, ничем не примечательную, но зато приходившуюся по размеру, не с чужого плеча и без легкомысленной цветочной вышивки. Принц в своем глухо застегнутом на все пуговицы коричневом дорожном дублете выглядел удивительно взрослым и собранным. Иан украдкой поглядывал на него, про себя не переставая удивляться, как сильно изменился его друг с тех пор, как они покинули Нильфгаард. В Гусике сперва словно что-то надломилось и рухнуло, и на руинах его прошлой неуверенной растерянности взрастал наконец принц Фергус вар Эмрейс, с которым иногда теперь и легкомысленно пошутить было страшновато. Цвет его волос успел немного выцвести, и от этого странным образом стал выглядеть даже естественней, придавая лицу юноши невиданную прежде суровую привлекательность. Глядя на него, Иан невольно вспоминал то, как льстивые художники изображали на гравюрах самого Императора. Фергусу для того, чтобы отвечать стандартам мужественного благородства лживые изобразительные средства не требовались. Фигура его за это время совсем не изменилась, он остался тощим, узкоплечим, со слишком длинными руками, но из его жестов ушла угловатая неловкость, теперь друг держал себя уверенно и даже гордо. И оттого начинало казаться, что он вытянулся на пару дюймов и повзрослел на несколько лет. Иан знал, что, переступая порог спальни, оставаясь с другом наедине, Фергус снова становился Гусиком, с которым юный эльф уже очень привык спать в обнимку, шептаться за полночь о планах на будущее и просыпаться, испытывая странное, смущающе приятное тянущее чувство во всем теле, природы которого Иан не мог — или запрещал себе — понять. Но у окружающих сомнений не оставалось — перед ними сын своего отца, не безмолвный драгоценный груз и не дорогостоящий товар, а принц Нильфгаарда, пусть ему и не суждено было никогда стать Императором.
Папа выглядел хмурым и каким-то отстраненно-печальным. Может быть, от того, что не выспался — Иан знал, что он настойчиво оттеснил Шани от лечения отца, проводил у его постели бессонные ночи, сам менял ему повязки и по часам давал целебные эликсиры. Заходя пожелать спокойной ночи, Иан заставал весьма уютную картину — родители полулежали вдвоем на узкой кровати, отец устроил сонную голову на плече Вернона, а тот, одной рукой обнимая его, читал ему вслух какую-то толстую книгу, явно понимая не все слова, которые произносил. Иорвет, выныривая из оцепенения, время от времени раздраженно поправлял его, а Вернон, улыбаясь, послушно повторял за ним сложное слово по слогам. Сегодня же им предстояло снова надолго расстаться, и Иан чувствовал, как папе противна мысль о том, что он оставляет своего возлюбленного в таком плачевном состоянии. Иорвет быстро шел на поправку, но папа надеялся стать свидетелем его полного исцеления, чтобы сердце его снова было на месте.