Призрачная тень призрачного Цербера с яростным рычанием прыгнула на нее из темноты. Цербер не промахнулся, но пролетел насквозь. Раскачиваясь из стороны в сторону, Розалия оглянулась и уронила сначала окровавленный нож, а потом и окровавленную голову своей мертвой дочери.
– Мразь, – снова процедила Розалия и сделала шаг к Лере, а потом застыла, нелепо дернулась, оказавшись нанизанной на что-то острое, хищно поблескивавшее в лунном свете. – Девочка моя мертва, – горестно прошептала Розалия и коснулась сухими старушечьими пальцами этого хищного и острого, опустилась на колени перед Лерой.
Лера тоже опустилась на колени, а потом медленно-медленно завалилась на правый бок. Лучше бы, наверное, на левый, потому что в правом полыхал огонь, и булькало, просачиваясь сквозь пальцы, что-то горячее, но уж как есть… Какая к черту разница, на каком боку умирать?..
В глазах потемнело, и боль уже почти не жгла. А земля оказалась мягкая и приятно прохладная. А шепот лощины оказался так похож на колыбельную.
– Баю-бай, наша детка… Засыпай крепко-крепко…
И Лера была готова заснуть, но ей не дали – тормошили, что-то кричали, пытаясь прорваться к ней сквозь спасительную завесу колыбельной. Ее ощупывали и гладили по лицу. Ее звали по имени, а у нее не было больше никаких сил, чтобы отозваться. Она лежала на мягкой земле, точно в колыбели, и чувствовала, как колыбель эта едва заметно подрагивала, раскачивалась из стороны в сторону, успокаивала, уговаривала больше не бояться…
До чего же глубокий, почти бездонный был этот чертов овраг! Он словно противился чужому вторжению, не пускал и выталкивал Мирона обратно на старую дорогу. А там, внизу, на самом дне, дико выло какое-то существо и поверженным Левиафаном лежала опрокинутая «Скорая». А в «Скорой» была его Лера. Живая или мертвая…
Где-то вверху завизжали тормоза, послышались голоса: один женский, второй мужской. Харон, как и обещал, пришел на помощь. А Милочка, вопреки обещаниям, не осталась в безопасности. Мирон больше ничего не слушал и не слышал. Он спускался по крутому склон оврага, как альпинист, спускающийся в жерло претворяющегося спящим вулкана. В солнечном сплетении полыхал пожар дурного предчувствия, за спиной болтался рюкзак. А потом раздался жуткий, нечеловеческий какой-то голос:
– Ты здесь, мертворожденная! Ты здесь, я тебя чую!
А Мирон не чуял! Не чуял, не слышал и не видел! Он не мог помочь! Он мог только скользить по этому бесконечному склону и надеяться, что все еще можно исправить.
…На него напали снизу, схватили за ногу, закогтили с радостным урчанием, рванули с такой силой, что он не устоял, кубарем полетел вниз в непроглядную черную пропасть. Он летел, а голодная, клацающая челюстями, визжащая тварь летела рядом, полосовала когтями и Миронову одежду, и кожу. В ворох прошлогодних листьев они упали вместе, почти в обнимку. У Мирона не было времени ни на передышку, ни на раздумья. И даже осиновый кол он выронил, когда падал в овраг. Он был не готов к битве с нежитью, но деваться ему было некуда – приходилось вертеться волчком, отскакивая и уклоняясь, приходилось представить, что это спарринг. Такой вот экзотический спарринг с соперником, который в конце боя не руку тебе пожмет, а вцепится в глотку. Приходилось думать уже на ходу, во время этого муторного, бесконечного боя.
Это чахлое деревце могло быть чем угодно: хоть березой, хоть рябиной. Когда Мирон врезал по нему ногой, перешибая пополам, он рассчитывал исключительно на чудо и собственную удачу. У него не было времени даже обломать торчащие во все стороны ветки. Времени хватило лишь на то, чтобы перехватить это лохматое копье поудобнее, замахнуться и со всей силы ткнуть в грудь твари. Копье пропороло синюю медицинскую робу в самом центре вышитой золотом эмблемы, царапнуло ребро и провалилось в плоть почти без сопротивления, как в кисель. Упырь перестал урчать, замер, обеими руками ухватился за торчащее из груди древко, попытался вытянуть, но почти сразу же потерял к этому делу всякий интерес. К Мирону он тоже потерял интерес, потому что чахлое деревце оказалось-таки осиной, потому что Мирон оказался-таки счастливчиком.
Дальше было еще два упыря: худая тетка в костюме обслуживающего персонала и крепкий мужик в униформе охранника. Константин рекрутировал в свою упыриную армию всех подряд, без разбора. И сколько их таких еще бродит по лощине, Мирон боялся себе даже представить. С теткой и охранником он справился уже быстрее, чем с первым упырем. Наверное, он справился бы еще с парочкой, но вот беда: эта ночная битва ни на сантиметр не приближала его к Лере.
До тех пор, пока на поле боя не появился Харон со своей винтажной шпагой. С Хароном все пошло веселее и динамичнее. С Хароном они, наконец, начали прорубать себе дорогу к «Скорой», но все равно опоздали…
