Но самая-самая «шиза» случилась позже, наверное, лет в пятнадцать-шестнадцать. Сны сделались настолько реалистичными, что Лере становилось все труднее отличить их от яви. В этих снах ее звали Танюшкой, и в них к ней приходили настоящие чудовища. Чудовища были похожи на людей, но лишь до тех пор, пока их длинные, словно лишенные костей, тела скрывали клочья тумана. А когда туман рассеивался, рассеивались и глупые надежды на то, что все обойдется. Не обойдется, потому что от чудовищ не спастись ни во сне, ни наяву. Не спастись от голодных взглядов черных, лишенных искры жизни глаз. Не спастись от острых, с запекшейся кровью клыков. Не увернуться от длинных когтей. От чудовищ не убежать. Победить их можно, только приняв бой. А она не могла. Она лежала в стеклянном гробу, ни живая, ни мертвая, не в силах пошевелить даже пальцем. И одних чудовищ сменяли другие – в белых халатах, небрежно наброшенных поверх военной немецкой формы. У этих вместо когтей и клыков были иглы. Эти тоже хотели ее крови, мучили, но не позволяли умереть…
Лера просыпалась с криком, в пижаме, прилипшей к спине от пота. Просыпалась сама, будила родителей. Отказывалась выбираться из-под одеяла, не позволяла маме открыть окно. Потому что там, за окном, могли прятаться монстры. Лера была почти уверена, что так оно и есть. За окном, в гардеробной и под кроватью… Где же еще им быть?
Сначала, пока кошмары были редкими, а беспокойство, которое Лера причиняла родным, незначительным, ее жалели. Но кошмары приходили все чаще, становились все реалистичнее. Лера уже сама не была уверена, где сон, а где явь. Мир сновидений так глубоко проник в мир реальный, что Лера могла с легкостью и малейшими подробностями описать убранство того, другого дома. Дома, который строился как подарок для нее, а превратился в ее темницу.
Темницу она тоже могла описать. Комната в подземелье, созданная с максимальной заботой о комфорте. Дорогая мебель, персидский ковер на полу, теплый свет ночника, книги и модные журналы на столе. И все бы хорошо, если бы не ошейник на стальной цепи, вмурованной в каменную стену. Если бы не она сама, посаженная на эту гремящую, тяжелую цепь. Если бы не чудовищный, невыносимый голод, который она испытывала. И вот этот нечеловеческий голод был, пожалуй, куда страшнее монстров. Потому что голод говорил о том, что она и есть самый страшный, самый опасный монстр. Она – чудовище, которому самое место на цепи. Она – дьявольское отродье и порождение тьмы.
Во сне Лера кричала, визжала так, что закладывало уши, и разлетался на мелкие осколки стоящий на столе хрустальный графин с водой. Лера кричала во сне, а стекла от ее крика разбивались наяву. Иногда их разбивали снаружи рвущиеся в ее комнату летучие мыши. Иногда они трескались изнутри. И не было никакой возможности убедить отца, что она, Лера, ничего не делала. Отец не верил. Или боялся поверить, что у него уродилась вот такая бесполезная и ненормальная дочь.
…Когда стекла разбились в шестой раз, а осколками разлетевшейся настольной лампы Лере исполосовало руки, родители отвезли ее на прием к очень известному и очень дорогому психиатру, а спустя два месяца безрезультативных еженедельных сеансов отправили в реабилитационный центр.
Мобильник зазвонил на рассвете, в ту темно-туманную пору, когда нет никаких сил открыть глаза, когда мир грез куда реальнее мира реального. Мила решила не просыпаться. Позвонят и перестанут, а она всю ночь без сна…
Сладкие воспоминания прокрались в ее сон с ловкостью ниндзя, растревожили, разогнали дрему. Она не дома. Она у Харона. Эту ночь они провели вместе. Он обещал, что ей будет хорошо, и не обманул. Ей было очень хорошо! Так хорошо, как не было никогда и ни с кем. Она и не догадывалась, что так вообще бывает, что мужчина может быть таким…
Рядом заворочался и тихо вздохнул Харон, а Мила разозлилась на того, кто звонит так не вовремя. Для полного кайфа, для закрепления достигнутого результата, они с Хароном должны были проснуться одновременно. И не под вопли мобильника, а под птичьи трели. Нельзя портить всякой ерундой такое прекрасное утро. Или что там сейчас на дворе?
Мила приоткрыла один глаз. Харон уже не спал. Он сидел на краю своей огромной кровати, в одной руке у него был орущий мобильник, а вторую он успокаивающе положил Миле на плечо. Стало хорошо. Хорошо и спокойно. Этим простым жестом Харон давал понять: случившееся между ними не закончилось с первыми лучами солнца. Карета не превратилась в тыкву. Он с ней и он заботится о ее спокойствии.
– Кто это? – спросила Мила сиплым со сна голосом и, закутавшись в простыню, села в кровати.
– Мирон. – В голосе Харона ей послышалась тревога. Кажется, она научилась разбираться в нюансах его только на первый взгляд ровного настроения. – Я слушаю, – сказал Харон в трубку. – Что случилось?
А ведь именно случилось! Мила посмотрела на стоящие на прикроватной тумбочке часы. Половина пятого утра – время воров и самоубийц. А теперь еще и Мирона. Никто не звонит просто так в половине пятого утра…
