Те вурдалаки, о которых рассказывала полусумасшедшая бабка, не были похожи на киношных вампиров. Может быть, потому ей никто не верил? Но они были похожи вот на это… Карпуша то придвигал к себе экран с фото, то в ужасе отодвигал.
На рассвете он принял решение. Он раскрутит это дело! Найдет объяснение необъяснимому. Или, на худой конец, станет популяризатором этого необъяснимого! Люди во все времена любили страшные истории! И он расскажет всем эти страшные истории!!!
План у Астры был незамысловатый – сидеть и ждать! А чтобы ждать было не так тягостно, Мирону и Харону было предложено «прибраться» на территории, пока девочки будут приходить в себя от пережитого стресса за бокалом вина из Хароновых нескончаемых запасов.
Прибираться Мирону не особо хотелось, но еще меньше ему хотелось спорить с Астрой и Милочкой, которые как-то подозрительно быстро спелись и объединились. А Харону было все равно, чем заниматься. В том смысле, что он был готов исполнить любой каприз хоть Астры, хоть своей невероятной Милочки. Никогда раньше Мирон не видел друга таким счастливым. То есть, сказать по правде, он вообще никогда не видел его счастливым, а вот теперь довелось! Милочка тоже выглядела счастливой и даже какой-то умиротворенной. То ли из-за выпитого, то ли еще по какой причине. А Мирон маялся. Ему было велено прибираться на территории и ждать, а неугомонная его натура жаждала действий. Ну и еще кое-чего жаждала, хоть и опасалась.
Тихое урчание мотора они с Хароном услышали первыми, потому что были ближе всего к запертым воротам. Харон глянул на экран своего мобильника. Мирон тоже глянул. Перед запертыми воротами остановился вызывающе красный и вызывающе дорогой кабриолет. Водитель посмотрел в сторону камеры видеонаблюдения, помахал рукой. Но Мирон смотрел не на водителя, а на сидящую на пассажирском сидении девчонку. Это была Лера! Он узнал бы ее при любых обстоятельствах, при любом освещении. Лера в камеру не смотрела, сидела как-то уж больно смирненько. И это напрягало.
– Приехали гости дорогие, – прошептал Мирон, стараясь, чтобы радость и волнение в его голосе были не слишком заметны.
– Открывайте ворота, мальчики! Это свои!
Когда и откуда появилась Астра, они с Хароном не заметили. Она просто материализовалась прямо позади них, положила одну руку на плечо Харону, а вторую – Мирону. Ничего опасного в этом вполне даже материнском жесте не было, но Мирону вдруг подумалось, что, вздумай Астра на них напасть, не помог бы ни осиновый кол, ни Харонова антикварная шпага.
Харон нажал что-то в телефоне, и ворота бесшумно открылись, а потом так же бесшумно закрылись за въехавшим на участок кабриолетом.
– Грегори! Mon cher! – Астра приветственно замахала рукой, шагнула навстречу выбравшемуся из машины мужику.
Мужик выглядел стильно и мужественно. В хорошем понимании обоих этих слов. Он был не молод и не стар, он был в расцвете сил. Лицо его казалось Мирону смутно знакомым. Или не смутно?
– Это мой старый друг, – сказала Астра, подходя к Грегори и целуя его в щеку. – Грегори Сандпайпер. – Она посмотрела на Мирона, как-то выжидающе посмотрела.
Грегори Сандпайпер, загадочный благодетель! Вот он какой!
Грегори тоже смотрел на Мирона. Взгляд его был внимательный, задумчивый и какой-то оценивающий, что ли.
– Здравствуй, Мирон, – сказал он приятным, чуть с хрипотцой баритоном. – Я рад тебя видеть.
Как ни странно, Мирон тоже был рад, хоть и не понимал причину этой совершенно необоснованной радости.
– Сандпайпер? – вмешался в их разговор Харон.
– Мой друг чужд условностям и церемониалам, – усмехнулся Мирон. – Кстати, его зовут Харон.
– Рад видеть вас, Харон. – Грегори вежливо улыбнулся, краем глаза наблюдая за Астрой, которая направилась к кабриолету.
– Сандпайпер, если мне не изменяет память, переводится с английского как кулик. – Харон не улыбался, Харон морщил безбровый лоб.
– Совершенно точное наблюдение! А Харон, если мне не изменяет память, это перевозчик душ умерших через Стикс? – в тон ему ответил Грегори.
А Мирон не вмешивался, Мирон думал и анализировал. И вспоминал…
…Когда хоронили родителей, шел дождь – холодный и моросящий. Рыжая кладбищенская земля хлюпала под ногами, прилипала к подошвам ботинок. И от дождя, и от этой хлюпающей грязи Мирону хотелось плакать. Но плакать не получалось, и дождевые капли катились по его лицу вместо слез. Он отошел от скорбной, мокрой, одетой во все черное толпы, ускользнул от холодной, словно бы окаменевшей Ба, спрятался за серым надгробием, положил руки на живот, в том месте, где начинало щекотать и царапать, зажмурился и тихонечко заскулил.
– …Тебе больно? – послышался над его головой приятный, с легкой хрипотцой голос.
– Больно, – сказал он, не открывая глаз. – Это все из-за меня…
– Это не из-за тебя. Ты ни в чем не виноват. – На голову Мирона, приглаживая влажные вихры, легла чья-то ладонь.
– Я один. – Щекотка в животе нарастала, царапала его изнутри. Как тогда, когда он умолял родителей не уезжать, а они все равно уехали. – Теперь я совсем один.
