– Почему не был? Моя жена живет в Гатчине, мы с ней в разводе. – И помолчав, добавил: – А первая – в Москве.
Я смутилась. Высыпала из сумки ворох таблеток.
– Я же лечить вас приехала!
– А я думал, Новый год встречать.
– И то, и другое. Давайте градусник!
– Нет градусника.
– То есть как – нет?
– Очень просто. Разбился, уж не помню когда.
– Тогда наклонитесь, я проверю температуру губами.
Он наклонился и я, взяв его голову обеими руками, прижалась к виску, как это обычно делала мама. Висок был горячий-прегорячий, и там билась какая-то жилка, меня бросило в жар, и я не сразу поняла, что поцеловала его в висок. Он отрезвил меня тем, что засмеялся и сказал:
– Сколько на градуснике набежало?
– Извините, – сказала я потерянно. – Это вышло нечаянно.
– Господь с вами, мне понравилось, будем мерить температуру каждые полчаса. А вот можно ли принимать лекарства перед шампанским? Идемте украшать елку.
Он пошел впереди с елкой в вазе, я за ним, а когда увидела комнату, из меня вырвался изумленно-восхищенный стон. Я узнала ее. Это была комната из моей детско-отроческой мечты, один в один – с книжными стеллажами до потолка, с картотекой, как в библиотеках, с большим письменным столом на львиных ногах, на нем две пишущие машинки – с русским шрифтом и латинским, со старым вольтеровским креслом, современным мягким кожаным диваном и овальным столом под бархатной скатертью, заваленным папками и книгами, и комодом со множеством штучек-дрючек какого-то иностранного и, конечно, индейского происхождения, с картинами и фотографиями на стенах. Над столом фотография мужчины. Всматриваясь в нее, я подумала: как у такого невзрачного мужчины мог родиться такой красивый сын. Но это оказался не отец Фила, а учитель.
– Это замечательный человек, – сказал Фил, – латиноамериканист, поэт, он первым из наших овладел языком инков и перевел на русский их знаменитую драму. Он долго вынашивал идею экспедиции на поиски затерянного в джунглях города, и я надеялся с ним поехать, но пока это не осуществимо.
– Не пускают?
– Много причин.
– А чем будем украшать елку?
– У меня где-то на антресолях есть старые елочные игрушки, но пусть елка будет индейская.
Он достал из шкафа какие-то ветошки и протянул мне. Я ахнула.
Кипу! Разноцветные шнурки с узелками, когда-то, видимо, яркие, но со временем выцветшие, буроватые от солнца и сотен рук, через которые они прошли.
– Неужели настоящие?!
– Да нет же, Лиза, настоящих осталось на земле очень мало. Самая большая коллекция – около трехсот кипу – в Берлине. Это даже больше, чем в музеях Перу. Но есть еще родовые коллекции в далеких горных селениях, о тех почти ничего не известно. А это мне подарили студенты из Мюнхена, – он потряс связкой шнурков, – у них в музее тоже есть кипу, и это очень точная копия с оригиналов.
Он в первый раз назвал меня по имени!
Мы развесили волшебные шнурочки на хвое, и выглядело это очень оригинально. Из обилия комодной хурды-мурды, керамических кружек, камней и расписных тыквочек я выбрала большой колокольчик, на верхушке которого была плоская фигурка индейского мужичка с маленьким телом, сложенными на груди ручками и большой головой. В глаза и мочки ушей вставлены кусочки бирюзы, и головной убор в виде кружевного веера бирюзой украшен.
Впечатливший меня колокольчик я поставила под елку.
– Это Найламп, бог народа, который жил в Андах до инков. У него были крылья. Он прилетел, основал царство, а когда царство пало – улетел. Уфологи изучили его изображения и утверждают, что это был инопланетянин.
– И вы, конечно, в это не верите?
– Конечно, не верю.
– А не этот народ построил мегалиты?
Он отрицательно покачал головой.
Изначально квартира Фила была однокомнатной. Эту большую комнату с двумя окнами разделили на две и пробили еще одну дверь в коридор. Вторая комната Фила была спальней. Самое замечательное в ней – яркий ковер над кроватью с геометрическим узором, но явно не идеографическим. Тут я ничего не рассматривала: Фил просто открыл дверь в спальню, зажег свет, чтобы я удовлетворила любопытство, и мы вернулись в кабинет. Почему-то было легко вести себя и говорить с Филом непринужденно, без стеснения. Я чувствовала, что он мной не тяготится и совершенно естественен, что относится ко мне по-доброму, часто улыбается и даже смеется.
– Наверное, я веду себя очень глупо, – извиняющимся тоном сказала я, – но здесь так интересно, что… Не могу я выглядеть умнее, чем на самом деле.
– Какая ерунда, – возразил он. – В вас всего предостаточно, и ума тоже. Только ударение в слове «ракушка» надо ставить на втором слоге.
– Будет сделано, профессор Хиггинс! – И меня снова, но теперь от смущения, бросило в жар. – Не пора ли накрывать на стол?
– Пора, Элиза, пора! – сказал он, улыбаясь, и достал никакую не индейскую, а нашенскую льняную скатерть. Мы освободили стол, застелили его, и я начала раскладывать материнское угощение по тарелкам и салатницам.
– Инкский Дед Мороз положил под елку для вас подарок, – сказал Фил.
