Мы выпили еще по бокалу шампанского.
– Мне кажется, я веду себя бесцеремонно и остановиться не могу. Наверное, личные вопросы не положено задавать, но я пьяная-пьяная.
– Ничего страшного, Лиза. Не хотел бы, не отвечал. Просто меня давно никто не спрашивал, где я родился и жил, никто не интересовался моими мамой и бабушкой…
Он второй раз назвал меня по имени!
Я рассмотрела на стене фотографию молодых и красивых мужчины и женщины. Это были его родители. И фотографию старой дамы – это бабушка. Включила молчащий транзистор, а там музыка.
Звуки трубы такие пронзительно-чистые, промытые, хрустальные, как ручей, как раннее летнее утро. Мелодия, в которой соединилась надежда и невероятная печаль о несбыточном. Знакомая, очень знакомая, но что за мелодия, вспомнить не могу. Почему-то представила горы, похожие на драконов, небо ясно-синее, лам, пасущихся на террасах… Ну, конечно же, это моя музыка, которая сопровождала фильм Фила и показалась мне нездешней.
– Что это за мелодия? – спросила у Фила. – Вы ведь под нее фильм про Мачу-Пикчу показывали, только звучала она как-то иначе. Это Морриконе?
– Я тоже сначала подумал, что Морриконе, но это какой-то немецкий композитор. Мелодия называется «Одинокий пастух», а необычной она показалась, потому что вы слышали исполнение на флейте, а здесь – труба.
Мы замолчали, труба выпевала свое с каким-то спокойным отчаянием. И вдруг я поняла, что наступил еще один год моей жизни, и вряд ли он принесет что-нибудь хорошее. Я, невежественная, полуграмотная девчонка, бестактно ворвалась к взрослому человеку, деликатному, чтобы дать отпор, а он, должно быть, думает, когда я соблаговолю уйти. Он не здоров, хочет, наверное, лечь спать и избавить себя от ненужного общения, которое я ему навязала. И говорить-то мне не о чем с замечательным ученым, Филиппом Александровичем Коршуновым, у нас нет общих тем, и мне нечего делать в его чудесном доме. От этой мысли, от этой мелодии, от тоски и стыда, у меня сжалось сердце, и я заревела.
Я не видела его лица, наверное, на нем что-то отразилось, я почувствовала, что он обнял меня и совершенно растерянно спрашивает: «Что случилось? Что такое? Я вас чем-то обидел?» На вопросы его я не могла ответить, лишь трясла головой, давая понять, что ничем он меня не обидел, я сама себя обидела, потому что невоспитанная идиотка. Объятия были мягкие и горячие, у него наверняка температура. Не знаю, как это случилось, но я обняла его за шею и тыкалась своим сопливым носом в его шею, что-то пыталась объяснять, и вдруг ощутила, что его губы целуют мои щеки, лоб и ищут мой рот. Вот и все, подумала я, наверное, так оно и должно быть.
Скоро ли и каким образом мы оказались в постели под индейским ковром, я уже не помнила. И долго ли все это продолжалось, я тоже не помнила. Потом он говорил что-то извинительное, он никак не ожидал, что у меня до сих пор никого не было, а я была в полной прострации от счастья, а в произошедшем, честно говоря, ничего не поняла. Мы о чем-то говорили, потом я стояла под душем. Шампанское допивать не стали, а выпили по рюмке коньяка, поели, Фил сидел в кресле, а я у него на коленях, и он пел для меня:
– Ты не слышала эту песенку? – спросил он.
– Слышала, конечно. Давно. А что это за песенка?
– Музыку Чайковский написал. А стихи – не знаю кто. Ты в детстве не занималась на фортепиано?
Я не стала отвечать, а обняла его. Конечно, не занималась, маме было не до фортепиано, несмотря на ее образцовопоказательность.
Господи, кого ж благодарить за счастье быть с ним рядом, прижаться к нему и застыть, ощущая его кожу, запах, уверенность умного взрослого мужчины, исходящую от него.
– А эта мелодия… «Одинокий пастух». У тебя с ней связано что-то неприятное?
Я не ответила. Покачала головой. Наоборот. Музыка была прекрасна.
Фил сказал, что надо поспать, потому что завтра придет новый день, а точнее, он уже наступил. Я вообразила, у нас в постели опять что-нибудь будет, но Фил и в самом деле заснул, а я – нет. Думала все время, о чем-то думала, почему-то Сандру вспомнила, давно уж я ее не вспоминала, и радостно сказала ей: а ты утверждала, будто с Филом дохлый номер и любовь моя – чесотка! Конечно, Сандра ответила бы мне: все хорошо, но не надо раскатывать губу. Я и не раскатывала.
Ночью Фил сильно потел, утром температура у него упала.
