– Я не уверен, откуда исходит давление. Это может быть политическим решением. Бойл построил свою платформу на защите жизни, в этом году выборы, и такие дела помогают ему получать голоса консерваторов в штате. Может, он работает на публику, и Эдвард просто подвернулся под руку в неудачный момент. – Джо смотрит на мать. – Ты же была вместе со всеми в больничной палате, когда это произошло. Эдвард сказал или сделал что-нибудь, что можно истолковать как злой умысел?
«Да, – мысленно отвечаю я. – Он пытался убить моего отца».
– Я… я не помню. Все произошло очень быстро. Только что больничный адвокат говорила, что процедура отменяется, а в следующую секунду раздается сигнал тревоги и санитар хватает Эдварда…
Она поворачивается ко мне:
– Кара, он что-нибудь сказал?
Ничего. В том-то и дело, хотя они этого в упор не понимают. В первую очередь он не спросил меня, как я отнесусь к убийству отца. И его совершенно не волновало, что я категорически против.
– Я пойду прилягу, – говорю я, во второй раз выливая воду в раковину.
Мать присаживается за кухонный стол:
– А где Эдвард сейчас?
Джо мешкает.
– Ему придется провести выходные в тюрьме. Обвинение предъявят в понедельник утром.
Признаюсь, я не подумала о последствиях своих действий и что из-из них брата могут заключить в камеру. В камеру, где он может провести долгие годы. Я лишь хотела устранить его, чтобы врачам пришлось слушать только меня, но я не задумывалась, куда он может деться.
Я сказала, что мне нужно прилечь, просто чтобы найти предлог и убраться с кухни до того, как Джо поймет: это по моей вине брата обвиняют в убийстве. Но теперь мне действительно нужно прилечь.
Потому как ответственность за разрушение семьи теперь лежит на мне.
Это я виновата в том, что мама плачет.
Я не слушала никаких доводов, кроме собственных.
И получается, что я сама проделала все то, в чем ранее обвиняла брата.
Телереклама моей юридической практики идет тридцать секунд. Все это время я строго и сосредоточенно стою перед столом, скрестив руки на груди. «Джо Нг, – объявляет голос за кадром, и гортанные звуки моей фамилии звенят в динамиках. – Это означает „невиновен“». Реклама заканчивается ударом судейского молотка.
Согласен, далеко не шедевр. И естественно, Нг на самом деле не означает «невиновен», но я не возражаю, когда секретари в суде так меня называют и хлопают по ладони. Я стал первым ребенком в семье, поступившим в колледж, не говоря уже о юридическом факультете. В Камбодже мой отец был рыбаком, а мать швеей, и они переехали в Лоуэлл, штат Массачусетс, незадолго до моего рождения. Я был золотым мальчиком, американской мечтой, завернутой в одноразовые подгузники.
Мне везло всю жизнь. Я родился в 9:09 девятого числа девятого месяца, а все знают, что в Камбодже девять – счастливое число. Мать часто рассказывает историю о том, как в раннем детстве она нашла меня со змеей в руках на заднем дворе. Не важно, что моей добычей стал обычный садовый уж. Сам факт, что я сумел убить его пухлыми голыми ручонками, без всяких сомнений доказывал мою исключительность. Мой отец убежден, что я поступил на юридический факультет не потому, что учился на круглые пятерки, а потому, что он молился Ганеше, чтобы тот устранил для меня все препятствия на пути к величию.
Как и все американцы, я помню, как Люк Уоррен, смахивающий на недостающее звено между человеком и обезьяной, вышел из леса и до смерти перепугал группу учениц католической школы. Их автобус остановился на обеденный перерыв на площадке для отдыха на шоссе вдоль реки Святого Лаврентия. Я смотрел его интервью с Кэти Курик, Андерсоном Купером и Опрой. Возможно, я даже мельком проглядывал его биографию в журнале «Пипл». На фотографии они с Джорджи сидят на крыльце дома, где Люк почти не ночевал, а дети обрамляют их по бокам, словно подпорки для книг.
