Раньше я часто думала о заключенных, приговоренных к пожизненному заключению. Вдруг у кого-то случится сердечный приступ, врачи объявят его мертвым, а потом реанимируют? Означало ли это, что он отбыл свой срок? Или приговоры на два-три пожизненных срока выносятся как раз на такой случай?
Почему меня это сейчас интересует? Я под домашним арестом, пока мне не исполнится сто девяносто восемь.
Мать, конечно же, обнаружила мое исчезновение, когда проводила близнецов в школу и вернулась домой. Я не могла сообщить ей, что собираюсь предстать перед большим жюри в Плимуте, поэтому оставила страстную записку о том, как я страдаю при мысли, что отец в больнице один-одинешенек, поэтому попросила Мэрайю отвезти меня его навестить. Я пообещала не утруждать себя, и пусть мать не беспокоится и не приезжает за мной, она ведь и так целую неделю не виделась с близнецами из-за моей операции и прочее в том же духе. Я рассчитывала, что жалость пересилит гнев, и оказалась права: как можно злиться на ребенка, который тайком едет навестить больного отца?
Если Дэнни Бойлу кажется странным, что я прошу его высадить меня в конце квартала, чтобы пройти остаток пути пешком, не отвечая на вопросы матери о том, кто подвез меня на «Бумере», он предпочитает промолчать. На самом деле, когда я вхожу в дом, мама осторожно обнимает меня, извиняется за то, что накричала накануне вечером, и спрашивает:
– Как у него дела?
На секунду мне кажется, что она спрашивает об окружном прокуроре.
И тут я вспоминаю о своем фальшивом алиби.
– Без изменений, – отвечаю я.
Мать следует за мной на кухню, где я принимаюсь открывать и закрывать дверцы всех шкафчиков по очереди в поисках стакана.
– Кара, – говорит мама, – я хочу, чтобы ты знала: этот дом всегда будет твоим, если хочешь.
Я знаю, что у нее добрые намерения, но мой дом на другом конце города. В нем стоит потрепанный диван со вмятинами в местах, где мы с отцом обычно сидим. У меня дома натуральные шампуни и крем для бритья, чтобы не травмировать обоняние волков сильными ароматами, когда отец с ними работает. В моем доме одна ванная комната с двумя зубными щетками: розовая моя и синяя отцовская. Здесь же мне приходится перебирать содержимое шести разных ящиков, прежде чем я найду то, что ищу. В своем доме точно знаешь, где живут столовые приборы, где прячутся чашки и куда уходят чистые тарелки.
Я пускаю воду из крана, чтобы попить.
– Хм… – смущенно выдавливаю я. – Спасибо.
Я пытаюсь представить жизнь, где постоянно придется остерегаться мелких вредителей, которые прячутся под кроватью, чтобы в самую неожиданную минуту перепугать меня до полусмерти, где у меня будет комендантский час, где мне будут вручать список дел, вместо того чтобы разделить со мной обязанности по хозяйству на равных. Я пытаюсь представить себе жизнь без отца. Может, он и нестандартный родитель, но все равно подходит мне больше всех остальных. Помните шум, который поднялся, когда Майкл Джексон показывал своего ребенка с балкона, свесив за перила? Готова поспорить, никто не спросил ребенка, что он об этом думает. А ведь он наверняка был в восторге, он находился в самом безопасном месте на свете – на руках отца.
Я слышу, как хлопает дверь, и мгновение спустя на кухню входит Джо. Он выглядит помятым и довольно растерянным, но мать ведет себя так, словно перед ней Колин Фаррелл.
– Ты сегодня рано! – говорит она. – Ведь тебе удалось избавиться от этого нелепого обвинения против Эдварда…
– Джорджи, – перебивает он, – тебе лучше присесть.
Лицо матери застывает. Я отворачиваюсь к раковине, выливаю воду и снова наполняю стакан, лишь бы не попасться в паутину разговора.
– Мне звонил окружной прокурор, – объясняет Джо. – Выдвинутое против Эдварда обвинение изменилось. Теперь его обвиняют в покушении на убийство.
– Что?! – потрясенно переспрашивает мать.
