– Семья – это святое, – произносит он. – Только поэтому я даю вам запись.
Я беру диск и выхожу из кабинета.
– И знаете что, Джо? – добавляет он вслед. – Именно поэтому обвинение не будет снято.
Я спешу к машине и вставляю диск в магнитолу. Большое жюри что-то обсуждает, потом раздается голос Бойла, задающего свидетелю первый вопрос.
А потом, отчетливо, как гром среди ясного неба, я слышу ответ Кары.
Само собой, охранники, приставленные к металлоискателю у входа в тюрьму, не верят глазам при виде сорокашестилетнего адвоката с портфелем в одной руке и игрушечным караоке-плеером «Подпевай-ка» в другой. Но я не могу пронести в здание магнитолу из машины, дисковод на ноутбуке сломан, а мне нужно, чтобы Эдвард услышал запись. Я рассматривал вариант заехать в ближайший «Бест бай» и купить самый дешевый магнитофон, когда заметил на заднем сиденье игрушечный плеер, подаренный на Рождество Элизабет. В него вставляют диск с караоке, ребенок берет прикрепленный микрофон и подпевает под «Yo Gabba Gabba!» или «Wiggles».
Я чувствую себя идиотом, но мне нужен результат. Я кладу яркую, аляповатую пластиковую игрушку на ленту детектора и вытряхиваю из карманов мелочь и электронику. Охранник, еле сдерживая смешки, жестом разрешает пройти.
– Да ладно, Лютер… – приветливо говорю я. – Я точно знаю, что не единственный тайный поклонник Ханны Монтаны.
Эдвард уже ожидает меня в комнате для встреч с адвокатами. Войдя внутрь, я быстро оцениваю ситуацию. Джорджи наверняка будет расспрашивать меня, как провел ночь ее сын.
Красные глаза меня не удивляют, вряд ли ему хорошо спалось в тюрьме. Но парень, несомненно, нервничает, на взводе.
– Джо, – говорит он, как только мы остаемся одни, – ты должен вытащить меня отсюда. Я не могу здесь оставаться. У меня в сокамерниках живой пример Арийского братства.
– Я сделаю все, что в моих силах, – обещаю я. – Ты должен кое-что услышать.
Я ставлю плеер на стол между нами и нажимаю кнопку воспроизведения. Эдвард наклоняет голову ближе к динамику:
– Что это?
– Заседание большого жюри. – Я мешкаю. – Кара выступает в роли свидетеля.
Эдвард нажимает кнопку паузы:
– Меня выдала сестра?
– Я не знаю, как она попала к окружному прокурору. Или почему он решил ее выслушать. Но похоже, она и есть то самое недостающее звено.
– Я убью ее, когда выберусь отсюда, – бормочет Эдвард.
Я с силой хватаю его за руку:
– Я тебе обещаю, что если ты еще раз скажешь что-то подобное, то будешь куковать на пару с Гитлером-младшим еще очень долго. Эдвард, я не шучу. Полицейские не зря предупреждают при аресте: все сказанное может и будет использовано против вас. И того, что ты сказал в больнице, даже если имел в виду совершенно другое, оказалось достаточно для окружного прокурора, чтобы верить в успех обвинения.
Я снова нажимаю на кнопку паузы, возобновляя проигрывание записи. Эдвард дергает ртом: злится, но держит себя в руках. Чертовски хороший урок, который ему нужно усвоить, прежде чем ступить в зал суда.
В записи голос Кары звучит моложе, чем вживую. «Я закричала, чтобы они остановились, – говорит она. – Не убивали папу. И все попятились. Все, кроме брата. Он наклонился, делая вид, что вздыхает, и выдернул вилку аппарата искусственного дыхания из розетки. – Она колеблется. – И закричал: „Умри, сволочь!“»
Эдвард вскакивает со стула:
– Это ложь! Я такого не говорил! Я рассказывал тебе, что произошло, и такого не было. Спроси любого, кто был в палате!
Именно это я и намерен сделать. Но даже если Кара солгала под присягой, главный вопрос заключается в том, знал ли Бойл о ее лжи.
Будет преуменьшением, если я скажу, что выходные в семье Нг прошли напряженно. Джорджи нервничает, переживая о сыне, чахнущем в тюремной камере, хотя я заверил ее, что он выживет. Кара заперлась в своей комнате, не желая сталкиваться с гневом матери. Даже близнецы не в духе и капризничают, заразившись висящим в воздухе напряжением. Что касается меня, я решил не говорить Джорджи, да и Каре тоже, что мне известно, кто дал показания против Эдварда. Отчасти потому, что я должен сохранять верность интересам своего клиента. А отчасти потому, что у меня хорошо развит инстинкт самосохранения и я не хочу, чтобы ситуация вышла из-под контроля до того, как Эдварду предъявят обвинение.
Поэтому я еще никогда так не радовался наступлению понедельника. Я паркуюсь на стоянке у здания высшего суда еще до открытия. Первым намеком на то, что это не обычное уголовное обвинение, становится переполненный зал суда. Обычно на предъявлении обвинений присутствуют только подсудимые и адвокаты, а иногда еще и репортер местной газеты, которому приходится освещать судебную хронику и составлять списки тех, кого обвинили в избиении жен, краже телевизоров или взломе машин. Сегодня, однако, сзади идет съемочная группа, и у меня возникает неприятное ощущение, что репортеры здесь из-за Эдварда. И узнали они о грядущем событии как раз от Дэнни Бойла, который нуждается во внимании средств массовой информации не менее сильно, чем растения – в солнечном свете.
Наше дело – третье по счету на сегодня.
