– Так мне сказала свидетельница. Она давала показания под присягой.
– А вот что известно мне: вы расспрашивали свою сестру и прекрасно знали, что Эдвард не говорил ничего даже отдаленно похожего. То есть вы намеренно допустили лжесвидетельство на заседании большого жюри. Вы можете верить, что такое громкое дело позволит получить голоса консерваторов и вы вернетесь на свой пост, не успеет и кресло остыть. Но большинство людей в этом округе предпочитают иметь дело с честными адвокатами, а не с пронырами, готовыми исказить закон, чтобы получить политическое преимущество.
– Девушка пришла ко мне, – отвечает Бойл, – а не наоборот. Не моя вина, если она откровенная лгунья.
Я делаю шаг и тычу пальцем ему в грудь, хотя и на голову ниже его:
– Дэнни, вы когда-нибудь слышали о юридической проверке? Вы говорили с врачами Люка Уоррена, чтобы выяснить, действительно ли Кара понимает прогноз отца? Вы спрашивали кого-то еще, кто был в больничной палате, то есть любого, кто не приходится вам кровным родственником, заметили ли они намерение или преступный умысел? Или вы просто решили поверить семнадцатилетней девчонке, которая в отчаянии пытается сохранить жизнь отцу? – Я достаю телефон из кармана и держу его между нами. – У меня на быстром наборе глава профсоюза, и если вы не примете меры прямо сейчас, завтра утром вылетите из игры. – Я сажусь в кресло за его столом. – Я даже подожду здесь, чтобы убедиться, что вы сделали правильный выбор.
Бойл бросает на меня злобный взгляд, но все же подходит к столу, нажимает кнопку громкой связи и набирает номер из сохраненных контактов. К моему огромному удивлению, голос на другом конце провода мне знаком, и он принадлежит отнюдь не редактору крупнейшей газеты Нью-Гэмпшира.
– Кара, – говорит прокурор, когда она берет трубку, – это Дэниел Бойл.
– Что случилось? – спрашивает она.
– Ничего… Я хочу задать тебе очень важный вопрос.
На мгновение воцаряется тишина.
– Э-э-э… Хорошо.
– Ты солгала перед большим жюри?
Голос Кары долетает до нас потоком слов:
– Вы сами сказали, что их нужно заставить поверить в преднамеренность, что Эдвард собирался убить отца, и у него был злой умысел. Я сделала то, что должна была сделать. Я не лгала, я просто сказала то, что вы велели мне сказать.
С лица Бойла сползает вся краска. Чудесное зрелище!
– Я не просил тебя ничего говорить. Ты поклялась под присягой.
– Ну… формально нет. У меня правая рука на перевязи.
– Кара, ты признаешь, что твой брат не говорил «Умри, сволочь» в больничной палате вашего отца?
На мгновение она замолкает.
– Даже если он этого не говорил, – доносится до нас бормотание, – я уверена, что он так думал.
Я откидываюсь на спинку кресла Бойла и кладу ноги на стол.
– Вы же все время боретесь за людей, с которыми даже не знакомы, а мы сейчас говорим о жизни моего отца, – добавляет Кара. – Представьте себе, что я чувствую. У меня не было выбора.
Бойл на мгновение прикрывает глаза:
– Тем не менее у нас большая проблема, Кара. Это обвинение было выдвинуто при ложных обстоятельствах. Я никогда не участвовал и никогда не буду участвовать в мошенничестве… И я никогда не буду поощрять лжесвидетельство, – с пафосом заявляет он. – Ты неправильно меня поняла. Я знаю, что ты сейчас расстроена и, вероятно, в смятении, но я снимаю обвинение, пока кто-то из нас не опозорился еще сильнее.
– Подождите! – выкрикивает Кара. – А как мне помочь отцу?
– Это гражданский вопрос, – отвечает Бойл и вешает трубку.
Я спускаю ноги со стола:
– Поскольку вы сейчас снимаете показания, так и быть, можете прислать мне на мобильный телефон фото прошения о прекращении дела до конца дня. И знаете что, Дэнни? – Я прохожу мимо него, широко улыбаясь. – Обвинение моего клиента в нападении пусть тоже исчезнет.
Когда я впервые познакомился с Карой, ей было двенадцать лет и она злилась на весь мир. Ее родители развелись, брат пропал, а мать сходила с ума по парню, у которого в фамилии отсутствовали произносимые гласные. Поэтому я поступил так же, как и любой другой на моем месте: вооружился подарками. Я купил ей вещи, которые, на мой взгляд, должны понравиться двенадцатилетней девочке: постер Тейлора Лотнера, компакт-диск Майли Сайрус и светящийся в темноте лак для ногтей.
– Очень жду, когда выйдет следующий фильм «Сумерек», – пробормотал я, вручая ей подарки в присутствии Джорджи. – На этом диске мне больше всего понравилась песня «If We Were a Movie». И я чуть не купил лак с блестками, но продавец сказал, что этот гораздо круче, особенно в преддверии Хэллоуина.
Кара посмотрела на мать и сказала без всякого осуждения:
– Кажется, твой парень – гей.
После этого я почти не видел ее, когда приходил к Джорджи или приглашал на свидание. Но когда мы с Джорджи решили пожениться, я понял, что должен нащупать какую-то ниточку к Каре. Поэтому однажды утром я удивил Джорджи неожиданным посещением спа-салона, затем привел в порядок ее кухню и начал готовить камбоджийское блюдо, которым обычно угощала меня мать.
