Одиссей Полихроніадесъ полностью

Тхъ дешевыхъ гравюръ и мелкихъ фотографій на стнахъ, которыми теперь такъ богаты наши жилища и на которыхъ какой-нибудь усатый дядя, окруженный дтьми, обнимаетъ тетку, — здсь не было вовсе. Въ углу висла икона Спасителя, кроткій ликъ, свтлый, молодой и, однако, еврейскій; икона была вся въ золот и почернломъ серебр… (И Маноли воскликнулъ: «Серебро почернвшее. Это нарочно! Вкусъ! капризъ!») А на другой стн, между дверцами рзныхъ шкаповъ, висла одна только большая картина: три полуобнаженныхъ женщины, полныя, вс блокурыя и по-моему не очень красивыя, стояли и сидли подъ тнистымъ деревомъ. Подальше виденъ былъ пастушокъ съ овечками и посохомъ, тоже полунагой и безбородый, и надъ нимъ склонялся другой человкъ въ круглой шапочк съ крыльями: онъ подавалъ пастушку яблоко. Устремился я къ этой картин и спросилъ: «Это что еще!? Какія эти толстыя женщины?» А Маноли мн: «Ты знаешь, врно, это лучше меня; это былъ прежде одинъ воръ Парисъ. Онъ укралъ одну Елену». И я тотчасъ понялъ, что рчь шла о Троянской войн, которую, конечно, я зналъ хорошо и лучше Маноли…

Такова была пріемная у русскаго консула! Потомъ добрый Маноли повелъ меня въ его кабинетъ, который былъ одного размра съ этою пріемной и выходилъ на другомъ конц галлереи такимъ же точно выступомъ на дворъ. Тамъ было тоже много хорошаго, но все было проще и дешевле. Вмсто цыновки тутъ по всей комнат былъ здшній меццовскій заказной коверъ, черный, съ крупными пестрыми звздочками.

Было многое множество книгъ и бумагъ на огромномъ стол. Опять широкіе и низкіе диваны, большіе портреты на стнахъ и еще нсколько треножниковъ особыхъ и высокихъ, на которыхъ стояли рамы, обтянутыя полотномъ… На одномъ стол въ безпорядк были разбросаны краски, палитра и кисти…

Я смотрлъ на Маноли, и онъ улыбался мн. Потомъ, подойдя къ одному изъ портретовъ, онъ сказалъ мн:

— Отецъ Благова, полководецъ!.. И еще мать Благова, игемонической62 крови мадама!

И, подпершись посл этого въ бока руками, Маноли взглянулъ на меня безъ улыбки, а такъ, какъ будто онъ самъ уже давнымъ-давно породнился съ предками Благова и снисходилъ лишь по доброт душевной къ общественному моему ничтожеству.

Отецъ Благова былъ точно генералъ; онъ казался на видъ лтъ сорока, глядлъ строго, какъ орелъ, немного въ сторону; на груди его были латы, рукава блые, а воротникъ синій; сверхъ латъ звзда и много крестовъ. Волосы его были свтлы и очень кудрявы… У него не было ни усовъ, ни бороды…

Что касается до матери Благова, то она была изображена въ бломъ легкомъ плать, въ саду. Лицо ея было худощаво и гораздо смугле, чмъ у мужа, а глаза темносиніе, прекрасные, романтическіе, скажу я теперь; добрые (подумалъ я тогда); на черныхъ волосахъ ея былъ внокъ изъ мелкихъ голубыхъ цвтовъ, какихъ-то сверныхъ, какихъ у насъ я не встрчалъ.

Пока я смотрлъ задумчиво на знаменитыхъ родителей моего Алкивіада и привлекали меня ихъ лица и странныя тогда для меня одянія, такъ что я оторвать отъ нихъ взоровъ моихъ не могъ… Маноли подошелъ къ другой стн и, обернувъ одну изъ рамокъ, обтянутыхъ полотномъ, поставилъ на треножникъ картину и сказалъ мн:

— Одиссей, смотри, что это?..

Я взглянулъ, присмотрлся и узналъ, что это былъ начатый, но еще не оконченный видъ нашей янинской крпости, такъ величаво воздвигнутой надъ озеромъ. Густая высокая зеленая трава вокругъ узорнаго чугуна турецкихъ почетныхъ могилъ. Колонны мечетей изъ цвтного мрамора, т самыя колонны, которыя иными почитаются за остатки Додонскаго прорицалища; древовидный, величавый старый плющъ на полуразрушенной стн. Небо голубое… синяя вода… И людей никого. Только одинъ турокъ съ длинною блою бородой, въ зеленой чалм к голубой одежд, молится по книжк, сидя въ тни у Додонскихъ колоннъ на трав…

Я всплеснулъ руками: «Это онъ рисуетъ?..» спросилъ я.

Маноли раскрылъ еще другіе рисунки и бумаги… И я увидалъ разныя вещи и здшнія, и не здшнія, и изумлялся и восклицалъ, смотря на нихъ…

Потомъ подумалъ я такъ: «А на что ему, Благову, при такомъ высокомъ званіи, трудиться надъ этимъ ремесломъ?»

Подумалъ, поколебался и спросилъ такъ у Маноли:

— Не трудна ли эта работа?.. Находитъ время онъ трудиться?..

Такъ любитъ онъ! Высокое искусство!..

Но, между тмъ, я, новый Бакыръ-Алмазъ, мудрый политикъ, задумалъ нчто тонкое и, лукаво взглянувъ на Маноли, сказалъ:

— Киръ-Маноли, такъ ли это?

Маноли не хотлъ отстать отъ меня въ тонкости, двусмысленно улыбнулся и отвчалъ:

— Кто это знаетъ?..

— Вотъ то-то! И я говорю, кто знаетъ! — продолжалъ я ободряясь. — Знаешь ли что… Не ищетъ ли онъ подъ этимъ предлогомъ планъ крпости снять для россійскаго сюда нашествія…

— Ба! — возразилъ Маноли, размышляя. — Я думаю, что если и такъ, то здсь не Дунай! Далеко отъ Россіи и сообщенія прямого нтъ.

— Союзъ съ Сардиніей или Франціей, — замтилъ я. — Для Россіи все это, я думаю, возможно… Были же, вы знаете, русскіе въ Корфу.