Однажды, проснувшись утромъ, люди городскіе съ изумленіемъ услыхали новость: г. Бреше ударилъ въ лицо г. Бакева. Почти вс греки, даже и не особенно расположенные къ Россіи, ощутили въ себ какъ бы внезапный и сильный приливъ какого-то не то, чтобы патріотическаго, а скоре обще-православнаго чувства и пришли въ негодованіе… Многіе спшили спросить: «Неужели голова папистана еще цла посл этого?» Не говоря уже о чувств мести и отвращенія, которое питали къ императорской Франціи столь многіе греки въ то время, когда еще не возросли болгарскія претензіи до нарушенія правилъ церкви и не раздражили эллинскаго чувства въ народ противъ славянъ и Россіи, не говоря уже объ этомъ политическомъ чувств, было еще чувство личной ненависти къ самому Бреше, гордому и грубому со всми безъ разбора.
Во всхъ движеніяхъ, во всхъ словахъ, во всхъ поступкахъ этого злого и тщеславнаго человка дышало такое глубокое презрніе ко всему нашему, мстному восточному, безъ разбора турецкое оно или греческое, что иного чувства онъ населенію и внушить не могъ. Были даже люди, которые утверждали и клялись, что онъ беретъ большія взятки съ богатыхъ турецкихъ подданныхъ, чтобы подъ разными предлогами вмшиваться въ ихъ тяжбы и дла и выигрывать для нихъ самые несправедливые процессы, благодаря безстыдной смлости своей съ турками.
Т немногіе только люди, для которыхъ онъ за большія деньги длалъ это, готовы были хвалить его, но не иначе, какъ лицемрно. Съ такими людьми онъ обращался еще хуже, чмъ съ другими, и одного изъ архонтовъ, обязаннаго ему подобнымъ образомъ, онъ своею рукой билъ гиппопотамовымъ бичомъ, преслдуя его съ лстницы за то, что тотъ осмлился сказать ему съ значительнымъ удареніемъ: «До сихъ поръ я думалъ, что консульство Франціи безусловно вліятельно въ конак паши!»
Что касается до г. Бакева, то хотя его у насъ не считали ни способнымъ, ни энергическимъ человкомъ, но, по крайней мр, никто не видалъ отъ него особыхъ оскорбленій, а всегда почти видли желаніе помочь христіанамъ.
Понятно, посл этого, какъ вс вознегодовали и почти ужаснулись, услыхавъ, что Бреше оскорбилъ управляющаго русскимъ консульствомъ.
Однако очень скоро вс мы узнали, что дло было не совсмъ такъ… Бреше не ударилъ г. Бакева, онъ сказалъ ему только: «Я сейчасъ былъ у васъ на квартир pour vous mettre la main sur la figure».
Что хотлъ сказать этимъ злой Бреше? Хотлъ ли онъ передать по-французски презрительное восточное наше движеніе руки, когда мы говоримъ сердясь: «на вотъ теб!» и накладываемъ всю ладонь на глаза противнику? Или онъ придумалъ этотъ странный оборотъ, желая замнить имъ слишкомъ ужъ грубое выраженіе «ударить васъ»? не знаю…
Но такъ или иначе, Бакеву было нанесено этими словами глубокое оскорбленіе.
Вотъ какъ это было. Бакевъ не умлъ жить по-своему, такъ жить, какъ жилъ г. Благовъ. Онъ не занимался живописью, не интересовался особенно нашими нравами, не любилъ утомляться здой верхомъ по горамъ, не восхищался круговыми плясками нашихъ паликаровъ и не смотрлъ на нихъ по цлымъ часамъ, какъ Благовъ съ своего балкона. Бакевъ не предпочиталъ общество глупенькой Зельхи, безумнаго, подчасъ утомительнаго Коэвино и юродиваго дервиша Сулеймана обществу консуловъ. Бакеву везд нужна была Европа, везд нужны были прекрасныя мостовыя; ему нуженъ былъ газъ, француженки, театръ (а Благовъ говорилъ архонтамъ: «Зачмъ мн театръ искусственный? Здсь у васъ живой!»). Конечно, при такомъ взгляд на вещи Благову было весело въ Эпир, а Бакеву скучно. Бакевъ давно уже отъ скуки очень часто посщалъ Бреше. Жена Бреше играла на фортепіано, которое для нея нарочно выписалъ мужъ изъ Корфу, и множество носильщиковъ за дорогую цну несли его черезъ наши горы на плечахъ своихъ. Бакевъ плъ недурно, и они вмст съ мадамъ Бреше занимались музыкой. Часто видали ихъ вмст всхъ трехъ на улиц и, несмотря на косые глаза мадамъ Бреше, ея худобу и слишкомъ большой носъ, многіе воображали, что Бакевъ къ ней питаетъ эросъ — счастливый или несчастный, этого люди не брались ршить.
