Однако понемногу, понемногу… мои молодыя мысли… Ахъ, другъ мой! Не напрасно, конечно, молотъ столькихъ отцовъ церкви нашей сокрушалъ прекрасныя изваянія языческихъ боговъ!.. Конечно, не напрасно столькіе вка кипла борьба изящныхъ, но сладострастныть демоновъ Олимпа, противъ суровыхъ и чистыхъ угодниковъ распятаго Христа. Изваянные, видимые боги зла и наслажденія стали безсильны и не страшны. Ими можно украшать богатые покои, не боясь того, что отъ присутствія кумира скоре повришь въ его незримый, скрытый за прекраснымъ изваяніемъ, порочный идеалъ, не боясь, что повришь и поклонишься ему. Но самъ-то незримый этотъ идеалъ — обворожительный и лживый… Разв погибъ онъ навсегда? Разв не ежедневно, не ежечасно, мой добрый другъ, должны мы трепетать его? И разв не во всеоружіи того браннаго доспха, которымъ одть и покрыть насъ можетъ одно лишь ученіе церковнаго аскетизма (ибо оно не отъ міра сего), должны мы выходить на шумное состязаніе этой всюду сіяющей и вчно томительной жизни мірской? Одн скучныя рчи нравственнаго долга не могутъ овладть безпокойнымъ сердцемъ нашей юности и бушующей плотью молодечества нашего, когда нтъ надъ главами нашими еще иного закона. Когда нтъ такого закона, который не требуетъ ежеминутнаго разумнаго согласія съ нашей стороны (ибо при внутренней измнчивости самой сильной души человческой, что вовки, скажи, утвердится на ней?), а говоритъ намъ только: «Повинуйся, ибо
Отецъ Арсеній мой въ начал вдовства своего прожилъ нсколько времени на утесахъ унылаго Синая и въ лсахъ Аонской горы. Простой и неопытный во многомъ житейскомъ, онъ былъ очень свдущъ и уменъ въ порядк своихъ мыслей и въ области тхъ знаній, которымъ онъ посвятилъ себя.
Однажды, поздне, я спросилъ у него въ одну тяжелую для меня минуту:
— Старче мой! Скажи ты мн искренно, именемъ Божіимъ прошу тебя, какъ ты думаешь, почему злые духи являлись глазамъ древнихъ людей, какъ увряетъ насъ священное преданіе, и почему не являются они нашимъ глазамъ?
Отецъ Арсеній взглянулъ на меня тогда внимательно и зорко. Въ глазахъ его, я помню, внезапно засвтился пламень нкоей радостной вры, и, поразмысливъ немного, онъ отвчалъ мн такъ:
— Тогда у всхъ, и у самихъ язычниковъ, было много вры. Теперь люди стали немощны, и вра слабетъ. Земля сама старетъ, и люди стали скоро дряхлть и духомъ и плотью. Ослабли силы, ослабла вра. Теперь злымъ духамъ-искусителямъ выгодне не являться намъ воочію… Они говорятъ себ: «И такъ хорошо!» Явись маловрному человку или безбожному демонъ воочію… и пойми онъ, что это демонъ, онъ посл этого станетъ врить всему доброму крпче.
Такъ прекрасно отвтилъ мой благородный старецъ отецъ Арсеній.
Но эта бесда наша была, говорю я, много поздне, въ одну очень тяжелую для меня годину.
А тогда?.. Тогда скоро мысли мои приняли мене печальное теченіе и мене суровый характеръ.
Я скоро забылъ… Не самую турчанку въ таинственномъ кабинет молодого дипломата, не синее атласное фередже ея, не волосы стриженые на вискахъ, не позу у стола, не платье красное… Не это все, конечно, нтъ! Я забылъ только первое печальное движеніе моего собственнаго сердца и сталъ снова ожидать Благова съ нетерпніемъ, началъ снова скитаться около консульства, если не всегда тломъ (потому что уроки надо было учить и въ школу ходить), то, по крайней мр, душой, какъ скитались около входа въ Элизіумъ тни непогребенныхъ людей, которыхъ не пропускалъ неумолимый перевозчикъ черезъ страшный Стиксъ.
За нсколько дней всего до возвращенія Благова я опять было сталъ терять надежду увидть его скоро. Пріхалъ изъ Арты и Превезы одинъ купецъ и разсказывалъ съ восторгомъ о томъ, съ какимъ великимъ почетомъ принималъ г. Благова тамошній каймакамъ. Цлый взводъ пшихъ аскеровъ, подъ командой офицера, встртилъ консула за городомъ, и онъ възжалъ въ городъ тихо на своемъ прекрасномъ рыжемъ кон, и воины, держа ружья по форм, въ два ряда шли по обимъ сторонамъ коня, а впереди шелъ офицеръ, командуя гд нужно: «Азъ-дуръ!» «Селямъ-дуръ!»65. Потомъ каймакамъ пріхалъ самъ къ тому архонту, у котораго Благовъ останавливался, и при греческихъ старшинахъ, при епископ, при всхъ сказалъ ему: «Воздухъ благоуханія вашего дошелъ давно и и до насъ издалека». Г. Благовъ надется повсить колоколъ и, кажется, не хочетъ узжать оттуда, пока не уврится, что каймакамъ въ этомъ дл его не обманываетъ…
Такъ говорилъ купецъ; но не больше какъ дня черезъ два г. Благовъ прискакалъ съ однимъ только провожатымъ, на разсвт, въ Янину.
Новое необычайное обстоятельство вызвало его въ нашъ городъ внезапно.
