Монастырь этотъ построенъ на высокомъ холм, недалеко отъ села. Мсто это очень дикое, суровое, нагое и печальное. Блая высокая стна стараго и небольшого дома съ узкими окошками; крпкія ворота всегда запертыя; древняя низенькая церковь, снаружи простое строеніе съ черепичною кровлей, внутри темные своды и высокій до потолка узкій иконостасъ, старинный, весь въ позолот и мелкихъ завиткахъ рзьбы, прекрасно сіяющей изъ мрака. На задней стн, по нашему обычаю, иконописные портреты благодтеля этого храма, богатаго, не ныншняго времени валашскаго князя (имя котораго я забылъ) и его супруги; князь почти въ царской восточной широкой одежд; жена въ европейскомъ плать, съ тонкою таліей, какъ бы въ корсет, съ цвткомъ въ рук, съ обнаженными по-бальному плечами… Игуменъ — дряхлый и простой старикъ, который смолоду знавалъ еще самого Али-пашу янинскаго и говаривалъ съ нимъ, но ничего любопытнаго сказать о немъ не уметъ. Вокругъ безмолвные каменистые ущелья и утесы. Нсколько старыхъ огромныхъ деревьевъ, отъ которыхъ въ ненастные дни страшный шумъ… Назли — монахиня въ черномъ платочк, въ черномъ ситцевомъ плать… Въ смиренной келейк ея горитъ всегда лампада предъ иконой св. Георгія Новаго Янинскаго, изображеннаго такъ, какъ всегда изображаютъ его, въ фустанелл и феск, въ длинной
Я провелъ почти цлый вечеръ съ Назли. Это было лтомъ; вечеръ былъ очень теменъ и чуть-чуть прохладенъ… Шумныя цикады уже замолкали… Въ воздух вокругъ насъ летали свтящіяся мухи… Мы сидли съ ней у открытаго окна на старомъ и жесткомъ турецкомъ диван… Назли не жаловалась; она благодарила Бога, меня за тогдашнюю помощь, священниковъ, митрополита, всхъ…
Хотя ей тогда уже было около тридцати пяти лтъ, но она не казалась еще старою и, несмотря на страданіе сердцемъ, лицо ея было не слишкомъ изнурено и не слишкомъ блдно; голубые глаза ея были кротки и велики и даже скоре веселы, чмъ грустны. И отъ прежней жизни у нея осталась привычка, говоря, какъ-то мило, то туда, то сюда, то впередъ, то назадъ, двигать головой и шеей, какъ длаютъ воркующіе голуби.
Мы долго бесдовали; наконецъ я вздумалъ спросить ее:
— Какъ ты потурчилась? разскажи мн.
Назли охотно разсказала мн, какъ ея родители были бдны, какъ умерла ея мать, а отецъ былъ грубый и сердитый лодочникъ и билъ ее часто. Какъ поступила она въ домъ служанкой, еще маленькою двочкой, къ турецкому бею, какъ ее тамъ ласкали, пріучали, какъ было дома скучно и голодно иногда, а въ гарем сыто и весело. И тамъ ее никогда не били, а доставляли ей всякія удовольствія и дарили ей вещи.
Между прочимъ она вотъ что сказала:
— И была у нихъ, я скажу теб, Одиссей, одна комнатка въ гарем зимняя, вся красная и вся заново отдланная; низенькая, теплая, теплая зимой… И потолокъ пурпуровый, и стны, и диваны, и коверъ… И когда зажгутъ огонь въ очаг и сядемъ мы вс около: и ханумиса, и я, и дти, и гостьи, и служанки другія… блеститъ огонь въ потолк и въ стнахъ, потому что все было вновь выкрашено, понимаешь… Такъ весело!.. Орхи димъ, смемся… Арабка одна псню пла, правда, псня эта очень нехороша и проста… и даже стыдно ее пть…
Дальше ты, я думаю, и самъ знаешь. И пляшетъ, и пляшетъ, спиной только шевелитъ, на одномъ все мст. А мы вс смемся. Гд же мн у отца было такъ жить? Такъ они, Одиссей, и совратили меня…
Я еще спросилъ ее:
— А замужъ какъ ты вышла?
Евпраксія улыбнулась, опять закачала головой и покраснла:
— У монашенки ты такія вещи спрашиваешь, глупый!
Я сказалъ:
— Говори ужъ! Я уду завтра, и можетъ быть никогда ты не увидишь меня. Утшь меня и вспомни, что меня за тебя турки тогда избили.
Она сказала:
— Ну, вотъ я все не соглашалась потурчиться. Боялась грха. А тамъ хозяйка сказала мн: «Мы тебя, Лиза, замужъ отдадимъ. И что за мужъ! Что за мужъ!» И показала мн его сперва тайкомъ, а такъ какъ я еще христіанка была, то посл приказала мн выйти туда, гд онъ сидлъ съ людьми и чубукъ ему подать. Было ему всего двадцать лтъ, а мн пятнадцать. И онъ былъ кузнецъ и
И, не говоря, однако,
