— Нтъ, — кричалъ Коэвино, отстраняя отца. — Нтъ! Греки были лучше, когда надъ ними вислъ Дамокловъ мечъ мусульманскаго гнва! А теперь? Теперь вы что? Вы ничтожные искатели вещественныхъ интересовъ. У васъ нтъ рыцарскаго воспитанія въ прошедшемъ… У васъ не было Байардовъ и Рогановъ…у васъ нтъ ни романтической чистоты, ни изящныхъ пороковъ… да! вы вс купцы, разносчики, продавцы бубликовъ, носильщики, сапожники, мерзавцы!.. Вамъ былъ полезенъ ужасъ; ваши чувства тогда были отъ страха идеальне… у васъ тогда по крайней мр было глубоко православное чувство… Вы за церковь, за Христа въ старину отдавали жизнь… Я матеріалистъ, я можетъ быть атеистъ, но я понимаю высоту христіанства… а теперь, когда турки перестали васъ бить и рзать, вы уже не строите монастырей; вы строите ваши національныя школы, гд оборванный оселъ-учитель (дуракъ! дуракъ!) кричитъ: «Эллада! Эллада!» Вы теперь не вруете, вы не бжите въ пустыню, не молитесь, рыдая… нтъ! вы лжете, обманываете, торгуете… вы какъ жиды грабите процентами турокъ, которые гораздо лучше, благородне васъ… Вы…
— Докторъ, — перебилъ Исаакидесъ красня, — вы гордитесь вашимъ воспитаніемъ… будьте-ка вжливе…
— Зачмъ? съ кмъ? противъ кого? — возразилъ Коэвино вн себя: — Противъ тебя, несчастный… тебя! тебя!.. ты первый фальшивыми расписками и незаконными процентами ограбить хочешь бднаго Шерифъ-бея, которому ты не достоинъ развязать ремень на обуви…
Исаакидесъ поблднлъ… и вс смутились крпко, слыша это; отецъ мой въ отчаяніи схватилъ себя за голову руками…
Тогда г. Бакевъ тоже всталъ съ ковра и обратился къ доктору очень строго и твердо.
— Г. Коэвино, — сказалъ онъ, — и я вамъ говорю, наконецъ, умрьте ваши выраженія… Вы грубо оскорбляете моихъ друзей.
Коэвино поблднлъ; онъ взглянулъ нсколько разъ, весь вздрагивая, въ лицо г. Бакеву.
—
Бакевъ и за нимъ Исаакидесъ громко захохотали ему вслдъ.
Отецъ мой и Чувалиди звали доктора назадъ, умоляя его образумиться, но просьбы ихъ были тщетны! напрасно и я бжалъ за нимъ, по приказанію отца, до берега, повторяя ему: «Вернитесь, докторъ, вернитесь, отецъ мой проситъ васъ… Во имя Божіе просимъ васъ, вернитесь…» Все напрасно! онъ прошелъ грозно мимо всхъ слугъ и кавассовъ, которые съ удивленіемъ вскочили и слушали, какъ онъ кричалъ: «Лодочникъ! лодку мн! лодку!»
Гайдуша кинулась собирать свои вещи въ корзину. Но и она не поспла за докторомъ.
На берегу онъ нашелъ спорящихъ лодочниковъ, толкнулъ одного изъ нихъ ногой и самъ, вскочивъ въ лодку, закричалъ ему: «Вставай! бери весло!»
Напрасно я взывалъ къ нему: «докторъ милый нашъ, золотой докторъ… вернитесь…»
Онъ былъ уже далеко, и сама быстрая Гайдуша прибжала къ берегу съ корзиной слишкомъ поздно.
Безъ доктора вс стали скучне.
Г. Бакевъ, узнавъ отъ меня, что Коэвино ужъ далеко отплылъ отъ берега, презрительно пожалъ плечами и, обратившись къ отцу моему, сказалъ:
— Безумный и нестерпимый человкъ. Я всегда дивлюсь г. Благову, какъ онъ можетъ проводить съ нимъ такъ часто цлые вечера. Я очень радъ, что онъ убрался. Пусть играетъ музыка!
Но музыка не оживила никого. Самъ Бакевъ задумчиво молчалъ. Чувалиди говорилъ о какихъ-то длахъ съ Бостанджи-Оглу. Исаакидесъ опять отвелъ отца моего въ сторону и шепталъ съ нимъ…
Мн стало сперва жалко доктора, надъ которымъ вс смялись, потомъ грустно, а потомъ и страшно…
Я слъ за монастыремъ на камн и смотрлъ, какъ заходило солнце за гору, по ту сторону города, какъ темнло широкое озеро, въ которомъ утопили турки молодыхъ архонтиссъ и несчастную параману… Ахъ! горько! горько жить на этомъ свт!..
Все темнло и темнло… Музыка умолкла. Г. Бакевъ приказалъ готовиться къ отъзду.
Ударили съ крпости противъ насъ пушки… На минаретахъ въ город загорлись плошки… Я вспомнилъ, что у турокъ начался
— Когда бы скорй домой, въ теплое и тихое жилище… Отчего такъ грустно мн и страшно… отчего — не знаю!
Я бросился поспшно за г. Бакевымъ, чтобы не отставать отъ него и быть подъ его покровительствомъ.
Отецъ мой былъ тоже близко, и мы втроемъ сли въ первую лодку. Въ другой похали Чувалиди, Исаакидесъ съ докторскою Гайдушей и съ Маноли кавассъ-баши. Въ остальныхъ лодкахъ хали музыканты, слуги и старый, семидесятилтній кавассъ Ставри, тотъ самый, который въ двадцатыхъ годахъ сражался подъ начальствомъ Караискаки и такъ хорошо умлъ танцовать по-албански.
Нашъ первый лодочникъ былъ турокъ и гребецъ хорошій, и мы скоро оставили всхъ другихъ далеко назади.
Г. Бакевъ и отецъ молчали. Я все смотрлъ съ непостижимымъ содроганіемъ то на черную бездну, по которой плыла наша плоская и ветхая лодка, то на огни дальнихъ минаретовъ, то на суровое, не бритое и усатое лицо турка лодочника нашего. Я сидлъ около него, и мн показалось, что онъ раза два окинулъ всхъ насъ свирпымъ взглядомъ.
