Одиссей Полихроніадесъ полностью

Я молился про себя Божіей Матери и св. Георгію Янинскому и искалъ глазами въ темнот того низменнаго берега, къ которому мы должны были пристать.

Отецъ сдлалъ наконецъ одинъ вопросъ г. Бакеву:

— Я осмлюсь спросить, — сказалъ онъ, — сколько драгомановъ трактаты позволяютъ имть консуламъ въ Турціи?

— Простое консульство можетъ имть трехъ, генеральное четверыхъ, — отвчалъ г. Бакевъ.

— Отчего же, ваше благородіе (простите мое любопытство), — продолжалъ отецъ, — здшнее консульство держитъ только одного? Мн кажется, что и двое были бы полезны.

— Не знаю, — отвчалъ Бакевъ. — Это не мое дло. Это распоряженіе консула… Что жъ до этого… Посмотрите, какъ эти фанатики освтили свои минареты.

Услыхавъ это неосторожное слово, я съ ужасомъ взглянулъ на суроваго лодочника… Вс янинскіе турки знаютъ по-гречески какъ греки, а г. Бакевъ говоритъ по-гречески. Опять вообразилъ я мгновенно и капитана съ переломленною ногой, брошеннаго въ воду, и Евфросинію, и няньку. Лодка качалась отъ малйшаго движенія… Лодочникъ молчалъ и гребъ какъ будто медленне прежняго.

Смотрите, думалъ я, отчего жъ онъ гребетъ медленне? Отчего это? Боже, спаси Ты насъ! Боже, спаси насъ!

Помолчавъ отецъ мой еще спросилъ:

— Осмлюсь обезпокоить васъ, ваше благородіе; вы никакой записки не получали отъ господина Благова изъ Загоръ обо мн?

— Записку? Записку объ васъ? Записка была и было что-то тамъ, кажется, и объ васъ… подъ конецъ… дв строки… Не помню… У г. Благова отвратительный почеркъ, и я, признаюсь, не слишкомъ трудился все разбирать. Довольно мн и той скуки, что по обязанности долженъ разбирать его скверный почеркъ на казенныхъ бумагахъ… Вы какъ находите Янину? Не правда ли прескверный городишка… Тоска!

— Конечно, городъ не европейскій, — отвчалъ отецъ мой.

— Еще бы! Какая тутъ Европа!.. Это такая скука, такое варварство! У меня нервы разстроены отъ одной мостовой здшней.

Отецъ не отвчалъ. Все опять стихло… Вода кругомъ чернла; лодочникъ медленно гребъ; а я опять молился.

Наконецъ низменный берегъ близко. Воскликнувъ мысленно: «Слава Теб Боже, слава Теб!» я выскочилъ вслдъ за г. Бакевымъ, не дожидаясь отца. Отецъ за мною…

Вдругъ, въ эту самую минуту, человкъ шесть или семь турецкихъ солдатъ съ чаушемъ явились предъ нами изъ мрака съ ружьями на плечахъ.

— Ясакъ41! — грозно воскликнулъ чаушъ, толкая въ грудь отца: — Назадъ, назадъ… Запрещено изъ острова по захожденіи солнца. Ясакъ, говорятъ теб! — повторилъ онъ, прогоняя отца къ вод.

— Постой, добрый человче, — сказалъ ему кротко отецъ, — постой, мы не знали этого. Вотъ и самъ московскій консулъ.

— Ясакъ!..

Г. Бакевъ тогда схватилъ за руку чауша и воскликнулъ взволнованнымъ голосомъ:

— Ты не видишь, кто я… Ты пьянъ, животное…

Чаушъ отдернулъ грубо руку и, взмахнувъ прикладомъ, воскликнулъ:

— Я пьянъ, я пьянъ? Постойте же, покажу я вамъ… Окружи ихъ и приставь штыки, — скомандовалъ онъ солдатамъ.

Вмигъ всхъ насъ троихъ замкнули въ кругъ, и штыки со всхъ сторонъ почти уперлись въ наши груди.

— Кто вы такіе? — спросилъ еще разъ чаушъ грозно.

Я трепеталъ и не могъ даже и молиться… Вотъ мои предчувствія. Сбылись они. Я держался крпко за платье отца.

— Ты строго отвтишь за это, — сказалъ чаушу г. Бакевъ.

Голосъ его все такъ же дрожалъ.

— Я говорю, кто вы такіе? — повторилъ чаушъ.

Но въ эту самую минуту причалила вторая лодка. Съ нея быстро и легко какъ птичка вылетлъ старый Ставри, обнажилъ мгновенно ятаганъ и закричалъ зврскимъ голосомъ на солдатъ:

— Прочь вы, сволочь безсмысленная! Не видите вы, анаемы, что вы оскорбили русскаго консула… Прочь вс сейчасъ… Или я васъ всхъ какъ собакъ въ озер утоплю…

Тутъ же раздалось бряцаніе доспховъ Маноли кавассъ-баши… Онъ тоже вынулъ ятаганъ и воскликнулъ:

— Разойдитесь, животныя. Прочь!

За нимъ бжала и Гайдуша съ крикомъ:

— Бей, бей ихъ, Маноли! Ржь ихъ, Ставри!

Солдаты разступились… Чаушъ молчалъ…

Кавассы наши и Гайдуша продолжали ихъ ругать.

— Я что жъ, — сказалъ наконецъ чаушъ угрюмо. — Я не зналъ, кто это. Мн приказано не пускать; сказано ясакъ, я и говорю ясакъ.

— Дуракъ, — возразилъ ему Ставри. — Разв ваши законы для консуловъ писаны…

— Ты мн отвтишь за это завтра, — сказалъ чаушу г. Бакевъ сильнымъ, уже спокойнымъ голосомъ.

И мы пошли… Исаакидесъ и Чувалиди скоро догнали насъ.

Исаакидесъ былъ въ негодованіи и говорилъ, что простить этого невозможно. Чувалиди молчалъ.

При вход въ городъ мы разстались съ ними. Намъ съ отцомъ и Гайдуш нужно было повернуть къ доктору.

Къ счастью ключъ отъ дверей былъ не у доктора, а у Гайдуши, и мы могли отпереть домъ безъ него.

Самъ Коэвино вспомнилъ о ключ только подходя къ дому. Длать ему было нечего. Онъ ушелъ къ Абдурраимъ-эффенди и тамъ провелъ цлый вечеръ, понося Исаакидеса и расхваливая турокъ. Такъ онъ самъ говорилъ намъ радостно на другой день.

Когда мы раздвались и ложились спать, отецъ мой сказалъ мн:

— Много, сынокъ мой, видли мы вещей сегодня, очень много…

— Да, отецъ, — сказалъ я, — много мы видли. А ты не огорченъ ли, отецъ?

— Нтъ, сынокъ мой, нтъ. Съ Божьей помощью все будетъ хорошо. Бакевъ, я вижу, не сердится на меня.