— А знаешь, отецъ, — сказалъ я еще, — ты, не знаю, какъ объ этомъ думаешь… А я думаю, что Бакевъ Благова не любитъ. Все онъ какъ будто не радъ, когда ты о Благов ему говоришь.
— Вотъ ты какой хитрый, — отвчалъ мн отецъ смясь. — Несториди нашъ бдный порадовался бы на это. Сказано: грекъ, да еще загорскій.
— А послушай, отецъ, какъ ты скажешь, а вдь величія дипломатическаго у Бакева больше, чмъ у Благова. Ростъ какой…
Отецъ засмялся опять.
— Плоть сильна, но духъ немощенъ у него, — сказалъ онъ. — Ты смотри только объ этомъ никому не говори, дитя мое. Я теб скажу, что русскому чиновнику не надо бы и кавассовъ ждать, а самому бы чауша этого сегодня крпко ударить… Я думаю, Благовъ хоть и раздушенный какъ барышня, а сдлалъ бы такъ. Я слышалъ о немъ уже такія дла. Только все-таки намъ по городу смяться надъ русскими чиновниками не слдуетъ. И ты смотри, исторію эту для г. Бакева выгодне разсказывай. Русскіе вс, каковы бы они ни были, наши первые благодтели. А ума и мужества не всмъ удлилъ Богъ въ одной мр. Покойной ночи теб, сынокъ. Бдному этому чаушу, я думаю, завтра будетъ худо. Судьба, все судьба… А ты помолись Богу и спи спокойно, дитя мое.
Я помолился, поблагодарилъ Бога за спасеніе отъ воды и отъ турокъ, снялъ съ отца сапоги и платье и мирно уснулъ.
На другой день всть о томъ, что турки оскорбили управляющаго русскимъ консульствомъ, разнеслась по всему городу.
Иные говорили, что Бакева ударили турки прикладомъ, другіе, напротивъ того, что онъ ударилъ въ лицо чауша и сказалъ ему: «О необразованный, дикій ты человкъ! Ты не знаешь о трактатахъ великихъ державъ».
Я съ утра выпросилъ у отца позволеніе сходить въ русское консульство въ гости къ Бостанджи-Оглу, который еще прежде приглашалъ меня, и тамъ былъ свидтелемъ многаго.
Чаушъ съ разсвта пришелъ въ консульство и ждалъ г. Бакева, чтобы просить у него прощенія. Его послалъ самъ полковникъ. Но у Бакева на квартир былъ также уже съ утра Исаакидесъ. Когда чауша допустили къ г. Бакеву, Исаакидесъ уже усплъ раздражить его.
— Эти фанатики!.. Эти зври… Не врьте, что онъ не зналъ, кто вы такой… Не врьте. Они вс такого азіатскаго духа… Вс пытаются оскорбить иностранцевъ на удачу. Если удастся, хорошо, не удастся — просятъ прощенія и лгутъ… Весь городъ уже знаетъ о томъ, что васъ вчера оскорбили…
Эти же самыя слова повторилъ Исаакидесъ и внизу, при мн, въ канцеляріи.
Напрасно чаушъ униженно кланялся, напрасно онъ хваталъ полу Бакева, управляющій не обратилъ на него никакого вниманія и приказалъ осдлать себ лошадь, чтобъ хать ко всмъ консуламъ и къ паш. Онъ зашелъ на минуту въ канцелярію и объяснилъ Бостанджи-Оглу, въ какомъ дух надо приготовить для паши ноту…
Мы вс стоя слушали.
— Жестче, понимаете, жестче! — говорилъ онъ.
Исаакидесъ краснлъ отъ радости. Бостанджи-Оглу также какъ будто радовался. Но мн, признаюсь, стало жаль бднаго чауша. Я врилъ его раскаянію, врилъ и тому, что онъ ошибся вчера. Къ тому же онъ исполнялъ лишь приказанія своего начальства.
Г. Бакевъ вышелъ изъ канцеляріи въ сни, чтобы ссть на лошадь; чаушъ еще разъ кинулся къ нему…
— Эффенди! — произнесъ онъ, прикладывая руку къ сердцу.
Г. Бакевъ остановился и сказалъ ему:
— Любезный мой, ты виноватъ меньше твоего полковника: онъ долженъ учить тебя… Но я простить не могу.
Въ эту минуту въ большихъ дверяхъ консульства показались два чужихъ кавасса, и за ними вошли сперва г. Бреше, а потомъ Ашенбрехеръ, австрійскій консулъ. Оба были въ форменныхъ фуражкахъ.
— Quoi! mon tr`es cher monsieur! — воскликнулъ съ перваго слова г. Бреше. — Правда ли, что васъ осмлились оскорбить вчера?
— Да! вообразите! — отвчалъ г. Бакевъ, съ чувствомъ пожимая руки обоимъ консуламъ. — Я сбирался хать ко всмъ коллегамъ моимъ и подвергнуть дло это ихъ безпристрастному суду.
— Montons et racontez nous! — воскликнулъ Бреше. — Что сдлала вамъ эта сволочь?.. Cette racaille! Я выучу ихъ помнитъ, что такое европейское консульство.
— Мы вс солидарны, вс солидарны, — говорилъ толстый Ашенбрехеръ.
И они ушли наверхъ.
Старый Ставри сказалъ тогда чаушу:
— Я говорилъ теб вчера, что ты дуракъ. Видишь, несчастный, что я правду теб говорилъ. Если бы ты вчера на мст попросилъ бы прощенія, нашъ бы простилъ. А теперь, когда французъ вмшался, пропала твоя голова. Жаль и мн тебя, несчастный. Но ты, я сказалъ теб, дуракъ… Слышишь?
— Судьба, — сказалъ турокъ, вздохнувъ, и пошелъ печальный изъ консульства.
— Бдный, — сказалъ я, обращаясь къ Бостанджи-Оглу.
— Да, — отвчалъ Бостанджи-Оглу, — теперь его строже накажутъ, когда Бреше вмшался… Бреше зврь.
— Не зврь, — возразилъ ему Исаакидесъ, — а ловецъ хорошій на дикихъ зврей. Консулъ, какимъ долженъ быть на восток консулъ.
Немного погодя оба западные консулы и г. Бакевъ сошли сверху и простились у дверей. Г. Бакевъ слъ на лошадь и похалъ къ паш, а Бреше и Ашенбрехеръ пошли въ другую сторону.
Я тоже хотлъ итти домой, но Исаакидесъ удержалъ меня на минуту, отвелъ въ сторону и сказалъ:
— Скажи по секрету отцу, что его дло по драгоманату почти устроено и чтобъ онъ непремнно зашелъ сегодня въ консульство. Чмъ скоре, тмъ лучше.
