Одиссей Полихроніадесъ полностью

Возвратившись домой, я засталъ доктора еще дома. Онъ вообще выходилъ къ больнымъ поздно. Хоть въ Янин было и кром его нсколько докторовъ, учившихся въ Германіи и въ Италіи, но Коэвино и до сихъ поръ считается у насъ лучшимъ. У него быстрый взглядъ, ршительность въ лченіи, находчивость, счастливая рука. Поэтому онъ и знать никого не хотлъ. Напрасно было приглашать его рано, напрасно было умолять его и давать ему деньги, чтобъ онъ вышелъ изъ дома раньше, чмъ ему хочется. Ни дружба, ни состраданіе, ни корысть не могли измнить его привычекъ. Онъ пилъ кофе и курилъ не спша, въ турецкой одежд; потомъ чесался и передлывалъ себ проборъ разъ десять по-англійски до затылка; вынималъ изъ комода нсколько паръ французскихъ перчатокъ, разглаживалъ ихъ, расправлялъ, выбиралъ то коричневую, то зеленую, то срую пару, нюхалъ ихъ съ восторгомъ, опять пряталъ. Потомъ надвалъ модную, чистую, внскую рубашку, одвался долго съ помощью Гайдуши. Чистилъ долго самъ свой новый цилиндръ.

— Гайдуша! Что я сегодня надну? Я думаю, черный мигре (такъ звалъ онъ сюртукъ).

— Надньте мигре или коричневый жакетонъ.

— А какъ ты думаешь? А? Или мигре?..

— Въ жакетон вы моложе, въ мигре серьезне, — отвчала Гайдуша.

— А! жакетонъ! жакетонъ! Я сегодня хочу быть моложе. Великій Дантъ сказалъ. Ты помнишь, Гайдуша, тотъ великій, великій итальянскій поэтъ, который объ ад писалъ: Lasciate ogni speranza. Помнишь? Давай жакетъ… А! а! а! молодость — весна жизни. Учись, Одиссей, по-итальянски, непремнно учись.

Если случался поутру при этомъ какой-нибудь знакомый или пріятель, докторъ начиналъ безконечные споры объ астрономіи, религіи, любви, поэзіи (мене всего онъ любилъ говорить о политик). И въ это время, когда онъ чесался, помадился, глядлся въ зеркало или говорилъ то о разстояніи земли отъ солнца, то объ Уголино, грызущемъ въ аду голову врага своего, въ это время никакая сила не могла вызвать его къ больнымъ изъ дома.

Разъ одинъ богатый албанскій бей изъ дикой и воинственной Чамурьи пріхалъ лчить сына въ Янину. Онъ вошелъ къ доктору весь въ золот, въ оружіи и гордо потребовалъ, кладя на столъ десять англійскихъ золотыхъ, чтобы Коэвино сейчасъ же спшилъ къ нему на домъ.

Это было поутру, и проборъ доктора еще былъ не пробранъ.

— Я! я! спшить?.. Я? — воскликнулъ онъ; швырнулъ все золото передъ беемъ на полъ, ушелъ и заперся въ спальн.

Гордый бей, привыкшій повелвать въ Чамурь, удивился, что грекъ не хочетъ денегъ; но медицинская слава Коэвино была велика въ город, и онъ ршился ждать въ гостиной, пока докторъ однется и соблаговолитъ выйти.

Въ это утро, возвращаясь изъ русскаго консульства уже довольно поздно, я засталъ Коэвино еще въ халат и феск.

Онъ былъ веселъ, несмотря на вчерашнюю ссору съ Исаакидесомъ и Бакевымъ; громко хохоталъ и шумлъ и спорилъ съ отцомъ.

Гайдуша принимала отчасти тоже участіе въ спор, то стоя у дверей, то прыгая по комнат, то поправляя уголья въ мангал. Разсуждали о томъ, освободятъ ли рабовъ въ Россіи или нтъ, о томъ, каково дворянство русское и что такое г. Бакевъ, дворянинъ по пород или нтъ. Разсерженный на Бакева докторъ утверждалъ, что вроятно онъ не дворянинъ; что вкусы у него слишкомъ низки, что онъ проводитъ слишкомъ много времени съ Куско-беемъ, у котораго сюртукъ блеститъ какъ зеркало, и съ осломъ Исаакидесомъ, у котораго тоже сюртукъ саленъ и который выбриваетъ себ криво промежутокъ между усами. «Онъ не аристократъ!» говорилъ докторъ. Отецъ возражалъ ему, что здсь и не знаютъ, что такое русское дворянство; что у русскихъ есть благородные люди, у которыхъ сть нечего, несмотря даже на то, что они имютъ десятка два-три рабовъ. Въ Бессарабіи, напримръ, онъ видлъ подобныхъ людей очень бдными, но они были горды и разсердясь говорили богатымъ купцамъ: «Хоть ты и богатъ, но я дворянинъ, а ты все-таки мужикъ!»

Коэвино, услыхавъ это, пришелъ въ восторгъ, въ изступленіе:

— А! а! Это испанское! это испанское! Кавалеръ! Бдный рыцарь! Я не ошибся въ русскихъ!.. О! какъ я люблю эту гордую независимость крови.

Лицо его длалось поперемнно то блаженнымъ и сладкимъ, то грознымъ и воинственнымъ; онъ носился по комнат то къ отцу, то ко мн, то къ Гайдуш, выхваляя испанцевъ и мелкихъ русскихъ чиновниковъ за то, что они не купцы и не банкиры.

На мигъ онъ успокоивался и говорилъ тихо и медленно:

— Когда здшніе Бичо, Куско-беи, Конди и другіе янинскіе такъ называемые архонты говорятъ про свой кругъ «наша мстная аристократія», я возражаю имъ такъ: «Слушайте! Аристократія происходитъ или отъ силы меча, отъ великихъ военныхъ подвиговъ, или дается за высокіе гражданскіе труды на пользу государства… Да! Въ Европ есть аристократія. Напримръ… (Коэвино вставалъ и шелъ черезъ всю комнату къ отцу.) Напримръ, Principes, князья! (тихо подходя ко мн). Dukides!.. Герцоги! (погромче) Contides!.. Графы! (Еще громче, обращаясь къ Гайдуш. Опять шелъ къ отцу на другой конецъ комнаты и еще громче и басисте): — Viscontides!.. Виконты!