Изложение этой теории, охватывающей период развития от лишайников Гренландии до дубов Додоны и от полипов до мастодонтов, длилось до заката дня.
Поднявшись на вершину холма, мы увидели примерно в трех четвертях льё впереди громадную иллюминацию, а на равнине, отделявшей нас от нее, огромное скопление людей и животных, которые в темноте, при свете одних лишь первых звезд, обретали вид фантастических существ.
Внезапно, в ту минуту, когда очертания наших экипажей вырисовались на вершине холма, раздались громкие крики и мы увидели, что в нашу сторону двинулось ужасающее облако пыли.
В этом облаке пыли звучал громкий топот сотни несущихся вскачь лошадей.
И в самом деле, через несколько минут мы оказались окружены отрядом всадников, у каждого из которых в руках было копье с трехцветным флагом.
Все эти всадники истошно кричали: «Да здравствует единая Италия! Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Гарибальди!»
В перерыве между этими криками жители Сан Катальдо поинтересовались у меня, насколько еще далеко отсюда г-н Дюма.
Я был так далек от догадки, что это в мою честь развертываются вооруженные отряды и звучат бешеные крики, что попросил повторить вопрос.
Вопрос повторили, после чего у меня не осталось более никаких сомнений: все эти люди вышли навстречу мне и вся эта суматоха происходила ради меня.
Несмотря на предостережения со стороны моей испуганной скромности, мне пришлось сознаться, что г-н Дюма уже прибыл и что г-н Дюма — это я.
Тотчас же три или четыре всадника пустились вскачь, а остальные составили мой эскорт.
Гонцы мгновенно растворились во мраке, словно призраки, и понесли жителям города и тем, кто рассеялся по равнине, весть о моем прибытии.
Всюду, где они проносились, эта весть вызывала неистовые крики, подобные тем, что раздавались вокруг меня.
С каждой минутой они звучали все ближе к нам и все громче.
Коляска продолжала свой путь и, двигаясь в окружении всадников, составлявших авангард ополчения, приближалась к его главному отряду.
Этот главный отряд, целиком состоявший из пехоты и, как мне показалось, включавший всех жителей города, в свой черед двинулся навстречу мне, объятый настолько густым облаком пыли, что факелы, которые были в руках у каждого, казались такими же бледными, как свечи в роговых фонарях.
Колокольный звон дал мне знать, что гонцы добрались до города.
Громадная толпа двигалась навстречу нам, словно приливная волна, и, наконец, докатилась до нас.
Я не преувеличу, сказав, что этот отряд насчитывал не менее шести тысяч человек. И каждый из этих шести тысяч человек вопил во все горло, пытаясь перекричать своих товарищей: «Да здравствует единая Италия! Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Гарибальди!»
Если бы эти превосходные патриоты ограничились лишь собственными криками, все было бы еще ничего, но, чтобы не прослыть равнодушным, следовало кричать вместе с ними. Впрочем, тот, навстречу кому они вышли, равнодушным никоим образом не был.
В итоге я тоже стал кричать, словно глухой.
Впервые в жизни мне пришлось кричать: «Да здравствует король!» Между тем в голове у меня помутилось; вдыхая эту пыль, слыша эти вопли, видя эту сутолоку, я утратил способность соображать.
Моя коляска превратилась в нечто неописуемое. Жители Сан Катальдо забрались на лошадей, на дышло, на козлы кучера, на подножки и на запятки экипажа.
За всю мою жизнь мне не доводилось видеть подобного зрелища и слышать подобных воплей. Приходилось обнимать этих людей, пожимать им руки, кричать, размахивать флагами — и все одновременно.
Наш педант сделался молчаливым и съежился в комок. Он испугался.
Ни одно индейское племя, волоча на казнь вражеского вождя, плененного в ожесточенном бою, не издавало подобного воя.
Внезапно рядом с нашей коляской оглушительно загремел оркестр, состоявший из всех музыкальных инструментов, какие были придуманы на смену иерихонским трубам.
Вдалеке, сквозь окутывавшее нас облако пыли, показался яркий свет, похожий на пламя пожара.
Это сверкал огнями город.
Коляска остановилась; дорогу перегородили священники.
Колокола бешено трезвонили, заботясь, как и люди, лишь об одном: произвести как можно больше шуму. Только чудовищное эхо всех этих разнообразных звуков не позволяло воспринимать их как настоящий кошачий концерт.
Я вышел из коляски, а точнее, выпал из нее, угодив в объятия приходского священника.
Меня подхватили, приподняли и понесли сквозь толпу женщин и детей, которые, словно во времена стихийных бедствий, только и остались в городе, тогда как все мужчины, способные ходить и носить оружие, устремились навстречу мне.
Но почему столько народу оказалось на равнине, на подступах к городу, на его улицах, в окнах его домов?
Эту загадку мне разъяснили: всем, кто жил в радиусе десяти льё отсюда, было назначено собраться в Сан Катальдо.
Численность населения города, в обычное время составлявшая десять тысяч душ, поднялась до тридцати или тридцати пяти тысяч душ. Люди задыхались на его улицах, сделавшихся чересчур тесными.
В одно мгновение я лишился всех своих спутников. Как и меня, их подхватили и понесли.
