Нас ждали весь день. Приготовленный для нас обед еще стоял на столе, но, разумеется, нам не позволили бы есть остывшие кушанья. Тщетно я заверял, что обожаю холодную мясо, никто и слушать не хотел моих заверений, произнесенных, правда, чересчур охрипшим голосом, чтобы их восприняли всерьез; тотчас же снова разогрели кухню и разожгли плиты, из подвала достали лучшие вина, чтобы мы могли набраться терпения, и через час подали нам гомерический ужин.
Сегодня, поскольку голос вернулся ко мне, пусть наш хозяин услышит изъявления моей признательности и увидит, что я не забыл ни единой подробности радушного приема, который он нам оказал.
Около трех часов утра, измотанные, изнуренные и разбитые, мы отправились спать. В десять утра нам доложили, что завтрак готов; он оказался вполне достоин ужина, поданного нам накануне.
С нашей стороны не было даже попыток заговорить об отъезде; чем дальше мы продвигались на юг, тем жгуче палило солнце. Однако нам удалось добиться, чтобы наши коляски были готовы к двум часам дня.
Желание прогуляться по городку Каникатти побудило нас бросить вызов испепеляющему солнцу. Правда, долго под ним мы не оставались. Нас узнали, окружили, втолкнули в кафе и напичкали там мороженым.
Между тем в Каникатти циркулировала новость, вызывавшая разного рода толки среди горожан: французская шхуна, прибывшая в Джирдженти — это явна была «Эмма», — утверждала, что в море ей встречались неаполитанские корабли, шедшие под трехцветным итальянским флагом.
Что же такого могло случиться в Неаполе? Неужели в этом городе тоже произошло восстание? Неужели он присоединился к борьбе за общеитальянское дело? Выходит, наша военная кампания закончилась?
Признаться, первым испытанным мною чувством было сожаление; я не предполагал, что она завершится так легко и так банально. Мне грезилась какая-нибудь новая героическая битва вроде той, что произошла при Калатафими, какая-нибудь новая рискованная осада, вроде осады Палермо.
Ответ на все эти вопросы дала нам небольшая газета, «Ла Форбиче», доставленная из Палермо.
Двадцать шестого июня король Франциск II даровал своему народу конституцию.
Раз так, мои опасения уменьшились, поскольку это была уже третья конституция, дарованная неаполитанскому народу, и две первые у него отняли, казалось вполне вероятным, что он не доверится ей.
Та же газета содержала блистательную речь Гюго.
Никогда еще обвинительный приговор не звучал из уст столь красноречивых.
И приговор этот будет окончательным, поскольку его вынесло потомство.
Мы покинули Каникатти около четырех часов пополудни и прибыли в Джирдженти в шесть часов.
Городские власти, предупрежденные о нашем приезде, приготовили для нас жилье.
Двадцать пять лет миновало с тех пор, как я в первый раз приехал в Джирдженти, древний Агригент. Преследуемый неаполитанской полицией, я приехал туда с фальшивым паспортом, которым мне удалось обзавестись благодаря любезности г-на Энгра, нашего великого художника, в ту пору директора школы живописи в Риме.
В городе я скрывался в жалкой гостинице и поддерживал отношения лишь со старым археологом по имени Полити, который, и сам уже превратившись в развалину, показывал мне развалины античного города.
Сегодня я приехал сюда с паспортом, выданным мне Гарибальди, и заботу о моем проживании взяли на себя городские власти. Обстоятельства, как видим, сильно изменились.
Мы не ошиблись, предположив, что это «Эмма» доставила сюда известие о зелено-красно-белом флаге, развевавшемся над неаполитанским кораблем.
«Эмма» уже три дня стояла в порту, дожидаясь нас.
Мы приехали в самое время, чтобы стать свидетелями праздничного шествия в честь Сан Калоджеро — святого, неизвестного, вероятно, во французских святцах, но чрезвычайно могущественного в Джирдженти, чьим небесным покровителем он является. Это снова один из тех многочисленных диковинных святых, которых предлагает нашему вниманию исключительно итальянский календарь.
Статую святого, установленную на огромном помосте, несли сорок человек. В первое мгновение я принял святого за негра, что показалось мне особенно необычным.
Но, приглядевшись поближе, я был вынужден отвергнуть предположение о подобной красочной стороне празднества.
Просто-напросто голова у святого Калогера была из железа.
И в самом деле, деревянная голова, будь она даже из тика, не выстояла бы под градом различных предметов, со всех этажей домов обрушивающихся на святого: это хлеб, мясо, колбасы, дичь и овощи; все это подбирает помощник святого, стоящий подле него на помосте.
На этого помощника возложена обязанность устраивать мелкие чудеса, совершать которые святой считает ниже собственного достоинства. Он вправляет вывихи рук и ног, возвращает речь немым, слух — глухим, способность двигаться — паралитикам.
Но в самом ли деле эти руки и ноги были вывихнутыми, эти немые были немыми, эти глухие — глухими, а эти паралитики — паралитиками? Вот то, чего я сказать не могу и в чем сомневаются люди недоверчивые.
