Напротив дома, в котором мы живем, находится одна из подчиненных приходских церквей, посвященных этому святому; у ее дверей стоит церковный сторож, который с утра до вечера колотит в большой барабан и в перерыве между двумя громыханиями зазывает верующих в церковь.
Уж не знаю почему, но я обнаружил у этого церковного сторожа обманчивое сходство с Одри в «Бродячих акробатах».
Что поразило нас по прибытии в Джирдженти, так это холодок реакции, исходивший из богатых и аристократических домов города; впервые после нашего приезда на Сицилию мы ощутили его дуновение на своих лицах.
Признаться, он слегка меня напугал.
На другой день после нашего приезда в Джирдженти я получил письмо городского совета, который, как и городские советы Палермо и Кальтаниссетты, присвоил мне звание почетного гражданина.
Вначале у меня было сильное искушение отказаться от этой чести. Я уже был готов написать Гарибальди о тягостном впечатлении, испытанном мною по приезде в Джирдженти, как вдруг мне стало известно, что вечером 5 июля в город прибывает Менотти.
Я решил дождаться его впечатлений, чтобы подчинить им мои. Если сына Гарибальди все устроит, у меня не будет права проявлять недовольство, ведь я всего лишь строю из себя итальянца.
Целый день ушел на то, чтобы посетить шхуну и сказать капитану, чтобы он держал ее наготове для морской прогулки с Менотти, которая могла состояться либо на другой день, либо через день.
Капитан вручил мне вексель палермского банка на две тысячи франков; такова была стоимость десяти револьверов, заказанных мною у Девима для десяти наших друзей в Палермо и являвших собой настоящий шедевр оружейного мастерства.
Я сообщаю эту подробность лишь для того, чтобы удостоверить следующий факт: в Джирдженти вексель палермского банка потерял в стоимости пятьдесят франков.
Приезд Менотти был намечен на пять часов вечера; в половине пятого мы отправились к городским воротам, откуда открывался вид на всю окружающую равнину и дорога просматривалась на три льё вперед.
Утром к нам присоединились доктор, Ле Грей, Теодорос и остальные члены нашего каравана, которые рассказывали совершенно невероятные вещи о гостеприимстве, оказанном им в Сан Катальдо.
Оно ни в чем не уступало гостеприимству Антенора.
Около пяти часов на дороге показалось облако пыли, поднятое экипажами и конниками.
У нас ни на минуту не было сомнений в том, что это экипажи Менотти, а конники — его конвой.
Такого же мнения придерживался и мэр города, поехавший в коляске навстречу своему новому гостю.
Я стал пешком спускаться со склона, чтобы первым обнять Менотти и поздравить его с прибытием. Кроме того, мне было известно, что жилье ему приготовили в доме человека, слывшего, как нам сообщили, самым главным реакционером в городе, и я хотел предупредить Менотти об этом немаловажном, на мой взгляд, обстоятельстве.
Спускаясь к подножию горы, на одном из поворотов дороги я повстречался с возвращавшейся в город коляской мэра, в которой сидел Менотти.
Менотти остановил коляску и посадил меня рядом с собой, так что в Джирдженти мы въехали вместе.
У городских ворот нам пришлось сойти с коляски. Ехать среди такой плотной толпы она не могла.
Не имея возможности увидеть Гарибальди, все бросились поглядеть на его сына.
Нам понадобилось более часа, чтобы добраться от городских ворот до дома, приготовленного для Менотти. Перед тем как войти туда, я успел поделиться с ним моими опасениями, но он ответил мне, что дом этот был выбран для него отцом и потому ему ничего не остается, как подчиниться.
На другой день мне нанес визит мой старый друг, археолог Полити, который двадцать пять лет тому назад, как я уже говорил, показывал мне Джирдженти, не зная, кто я такой на самом деле. Однажды, читая «Сперонару», он с великим удивлением узнал, что принимал тогда меня. И вот теперь он пришел поблагодарить меня за те несколько строк, какие я ему посвятил.
Когда мы расстались с ним в 1835 году, ему было лет шестьдесят, и мне казалось, что дальше стареть ему уже некуда. Но, увидев его снова, я понял, что ошибался. Это был все тот же небольшого росточка человек, прямой как палка, лысый как колено, морщинистый, словно кариатида; однако он усох и сделался еще ниже ростом, несколько волосков, остававшихся у него на голове двадцать пять лет тому назад, выпали один за другим, морщины его стали глубже, а присущая его телу склонность окаменевать сделалась еще заметнее; было очевидно, что близок тот день, когда его найдут мертвым, подпирающим спиной одну из колонн трех его храмов.
Увы, его визит не был чужд определенной корысти! Бедный археолог окунулся в пыль прошлого не настолько глубоко, чтобы по ее содроганию не ощутить, что происходит нечто новое. Он поднялся из подземелий Фалариса, где обретался, и услышал, что какие-то неслыханные и неведомые фантомы, которые одни называют независимостью, другие — единством Италии и которые олицетворяет человек по имени Гарибальди, подступают все ближе и ближе, намереваясь опрокинуть трон Бурбонов.
