Если мы хотели хоть что-нибудь увидеть в городе, нельзя было терять времени. Никогда прежде события на Сицилии не казались мне настолько заслуживающими интереса, как теперь, когда я уехал с нее. И потому я решил покинуть Мальту на другой день.
Мы попросили хозяина гостиницы предоставить в наше распоряжение экипаж и в качестве цели нашей поездки указали вознице прогулочный парк Сент-Антуан; об этом парке рассказал нам неаполитанский беженец, мечтавший вернуться в Неаполь и дожидавшийся лишь той минуты, когда Франциск II покинет его.
Этот беженец был сын покойного Мартино Дзира, того самого, кто в 1835 году владел неаполитанской гостиницей «Ла Виттория» и играет столь значительную роль в моей книге «Корриколо».
Встреча с ним послужила для меня очередным доказательством того, что нет на свете места, где у меня не было бы знакомых. Не прошло и пяти минут после того, как я ступил на берег, и не успел я сделать и десяти шагов по улице, как меня окликнули по имени.
Андреа Дзир взялся послужить нам провожатым.
На Мальте требуется мужество, чтобы добровольно взвалить на себя подобную миссию.
Ну а добиваться ее — это уже проявление полнейшей самоотверженности.
Не знаю, есть ли свете город столь же знойный, как Мальта, не исключая из сравнения Алжир, Тунис или Каир; а ведь было всего-навсего 11 июля. Вообразите же зной, царящий на этих улицах, дома которых накапливают солнечный жар и отдают его обратно, и на этой пыльной дороге, по обе стороны которой не растет ни единой былинки, способной дать отдых взгляду.
Мы проехали три или четыре километра при жаре, за два часа перед тем показавшейся бы нам нестерпимой, а затем внезапно увидели в складке местности нечто вроде оазиса; это и был прогулочный парк Сент-Антуан.
О благодетельная вода! Родник, бивший здесь из-под земли, создал среди этих иссушенных скал восхитительный рай.
Можно было подумать, что мы встретим здесь всех обитателей Мальты, фланирующих на берегу этих вод и наслаждающихся прохладой в тени этих деревьев, но нет. Парк был совершенно безлюден. Мальта дремала, продавала, покупала, взвешивала, грузилась на суда, сгружалась на берег, но не прогуливалась.
Поскольку ничего из того, чем занимались мальтийцы, нам делать было не нужно, мы легли в самой густой тени, какую только смогли отыскать, и принялись ждать того момента, когда солнце полностью скроется позади острова Гозо.
Затем мы вернулись в город, где купили полные наборы полотняной одежды за тридцать франков каждый, включавшие брюки, куртку и жилет, и полакомились мороженым.
Таковы были все удовольствия, какие могла предложить нам Мальта.
На другой день, около восьми часов утра, мы снова отправились на прогулку. На сей раз нам предстояло увидеть церковь мальтийских рыцарей и оружейную палату.
Церковь, довольно посредственное сооружение с точки зрения его внешней архитектуры, чрезвычайно красива внутри. В ней покоятся останки самых доблестных рыцарей ордена. Здесь встречаются надписи на всех языках, за исключением, однако, английского. Связано это, несомненно, с тем, что начиная с Реформации орден перестал принимать английских рыцарей в свои ряды.
Одно из мальтийских преданий, которое нам не преминули рассказать, заключается в том, что балюстрада главного алтаря выполнена из чистого серебра и, когда французы захватили остров, все стали опасаться, как бы они не похитили ее, дабы употребить на оплату издержек, связанных с войной в Египте.
В итоге балюстраду покрасили бронзовой краской.
Под этой личиной она предстала глазам Бонапарта и в итоге, поскольку у нее хватило ума сохранить инкогнито, избежала горнила.
В этой церкви, как уже было сказано, почивают тела рыцарей. Надгробия глав ордена, тех, что принесли ему наибольший почет, украшают их скульптуры, причем те, что участвовали в крестовых походах, изображены со скрещенными ногами.
Мы не знаем имени скульптора, который первым отважился на подобный мраморный каламбур.
Завершением визита в церковь служит, естественно, посещение оружейной палаты.
Там, среди огромного собрания современного оружия, хранятся доспехи храбрейших рыцарей ордена, и среди этих доспехов выделяются те, что должны были покрывать героя ростом не более четырех футов и шести дюймов; хотя никто не мог назвать мне его имени, меня уверяли, что в свое время это был один из самых грозных врагов турок.
С временным промежутком в тринадцать столетий Вергилий в Риме и Саади в Ширазе сочинили по стиху: один на латыни, другой — на фарси, каждый из которых можно применить к этому великому человеку, не отличавшемуся большим ростом.
Вергилий сказал:
что переводится как: «Великая храбрость в малой теснится груди».
Саади сказал:
что означает: «Не всякий, кто высок и строен, превознесения достоин».
Посетив оружейную палату, мы вернулись в гостиницу и застали там целую семью, высланную из Палермо двенадцать лет тому назад и состоявшую из отца, матери и ребенка.
