По одну сторону реки говорят на венецианском языке, по другую — на немецком, то есть берега реки являются смертельными врагами: с тех пор как Австрия оккупировала часть Италии, не было ни одного примера дружеских или торговых отношений между тем и другим берегом. На разных берегах все не просто различно, но прямо противоположно. На одном берегу Италия, на другом — Германия; на одном берегу Юг, на другом — Север. Два этих крестьянина, не имея и гроша в кармане, пришли из глубинки Фриули предложить свои услуги генералу. Оба они умели читать и писать, что большая редкость для Италии, и по пути, чтобы развлечься, читали детскую книжку того же рода, что и наши сборники сказок, носящую название: «Бертольдо, Бертольдино и Каказенно».
Старшему из крестьян было года двадцать четыре.
Они заявили, что хотят встретиться с майором Векки; Векки спустился вниз и увидел двух крестьян, ожидавших его во дворе. Услышав, что они пришли из Понтеббы, и увидев их лица, мужественные и одновременно утонченные, он подумал, что имеет дело с переодетыми дворянами.
Но крестьяне рассказали ему свою историю и тем самым вывели его из этого заблуждения.
Векки представил их генералу, который, как и он, сильно удивился, узнав, какой путь им пришлось проделать, чтобы присоединиться к нему.
— Как! — воскликнул он. — Вы прошли через Болонью, через Флоренцию, вы оставили за спиной у себя восемьдесят тысяч венецианских эмигрантов, двадцать тысяч из которых встали под знамена генерала Фанти, и, вместо того чтобы остановиться в пути, добрались до меня?!
— Дело в том, — ответил тот из крестьян, что был моложе и красивее и, впервые лицезрея своего героя, буквально пожирал его глазами, — что вы любимый генерал!
Разумеется, их включили в список добровольцев, и, поскольку у генерала ничего не осталось от тех четырех франков тридцати сантимов, что были у него в кошельке перед приходом на виллу Спинола, он поручил Векки выдать им по десять франков каждому.
Затем, дабы у них не случилось неприятностей с пьемонтской полицией, он велел сообщить им адрес какого-то постоялого двора за пределами города; но, так как дело было в начале мая и стояла великолепная погода, они предпочли заночевать под открытым небом, прямо в саду, и правильно поступили, ибо в тот же день генерал получил деньги и вручил по восемьдесят франков каждому в тот момент, когда, расположившись на ночлег, они ужинали.
Кроме того, поскольку генерал рассказывал их историю всем подряд, все его гости давали им понемногу, так что, когда накануне отправления они подсчитали и разделили между собой скопившиеся у них деньги, на каждого пришлось по сто пятьдесят франков.
В тот день, когда пришли фриульские крестьяне, генерал чувствовал себя самым счастливым человеком на свете: ему прислали из Буэнос-Айреса великолепное седло. Ребенок, получивший в подарок новую одежду, не выглядел бы более счастливым и гордым.
Вот история этого седла. В жизни такого человека, как Гарибальди, всякая подробность важна, ибо всякая подробность имеет значение.
Располагая в Комо шестью лошадьми, генерал мог ездить верхом лишь на одной из них, ибо у всех остальных спины были натерты новомодными европейскими седлами. И потому он отправил Джамбаттисте Кунео,[18] своему другу, жившему в Буэнос-Айресе, письмо с просьбой прислать ему хорошее седло наподобие того, что было у него в Монтевидео.
В тот момент, когда Кунео получил это письмо, он находился на бирже Буэнос-Айреса. Письмо Гарибальди, пришедшее в Буэнос-Айрес, было событием для этого города; Кунео заставили взобраться на стол в помещении биржи и зачитать письмо вслух; тотчас же был открыт сбор средств на приобретение седла, и менее чем за два часа удалось собрать тридцать две тысячи франков.
И тогда один из крупнейших банкиров Буэнос-Айреса, Антонини, кум генерала, крестный отец его дочери Терезиты, заказал седло, отделанное серебром, но достаточно простой работы, чтобы она не послужила причиной задержки экспедиции.
Вот это седло и прибыло в Геную 4 мая, то есть накануне отъезда генерала в Марсалу.
Это было седло-кресло, седло-подушка, седло-диван, седло-пюпитр — короче, седло, способное заменить собой все предметы обстановки, которые Гарибальди считает бесполезными.
Однако другой товарищ генерала, испытывая ревность и желая поднести ему, со своей стороны, подарок, способный соперничать с даром Антонини, заказал у гаучо, пользовавшегося большой известностью и жившего за пределами города, в пампасах, еще одно седло, ценой в шесть тысяч франков.
Как мы уже сказали, прибытие седла Антонини доставило генералу великую радость; он тотчас же попросил у Векки одну из его лошадей, чтобы испробовать на ней седло. Американское седло нисколько не похоже на наши седла: оно состоит из трех или четырех кусков расшитой кожи и такого же количества потников.
Но, к несчастью, в конюшне не оказалось ни одной лошади: кучер повел их в Геную, чтобы подковать. Генерал проявлял нетерпение, словно ребенок, и каждую минуту спрашивал:
— Ну что, возвратились животные?
