И, поскольку животные все не возвращались, он приладил седло к спинкам двух стульев.
Между тем сообща приехали Тюрр и храбрый полковник Тюкёри, тот самый, что позднее был ранен в Палермо и вследствие этого ранения скончался.
— На чем вы приехали? — спросил генерал, не выпуская из виду мысль, засевшую у него в голове.
— На лошадях Векки, которых мы обнаружили в Генуе, — ответил Тюрр.
— Выходит, твои лошади уже в конюшне! — воскликнул генерал, обращаясь к Векки.
— Наверное, — промолвил тот.
Генерал схватил в охапку седло и бросился во двор.
Он сам вывел из конюшни одну из двух лошадей, сам поочередно положил ей на спину все части долгожданного седла, попутно поясняя обоим венграм — этим кентаврам Европы, подобно тому как гаучо являются кентаврами Нового Света, — полезность и преимущества шорных изделий, употребляемых так называемыми дикарями Южной Америки.
На оседланную лошадь последовательно садились Менотти, Тюрр и Векки, и, когда упражнения по выездке закончились, генерал, вне себя от радости, направился на свою обычную прогулку в парке, наказав перед тем Фрошанти упаковать драгоценное американское седло в том же порядке, в каком оно лежало на спине лошади.
Мы сказали, что генерал направился на свою обычную прогулку: ее конечной целью всегда был бельведер, сооруженный на скалах, которые высятся над дорогой и откуда открывается вид на весь морской берег от Бокка д’Азино до домика дорожного обходчика. К этому бельведеру генерал поднимался каждый день и оставался там один, погруженный в свои мысли, то ли просто любуясь морем, этим верным, но порой суровым другом его юности, первым театром его сказочных подвигов, то ли высматривая среди рифов самое подходящее место для погрузки и отправления дальней освободительной экспедиции.
Между тем на смену дурным новостям стали приходить хорошие. Криспи навещал генерала каждый день и дважды в неделю излагал ему содержание шифрованных телеграмм, которые он получал с Мальты и ключа к которым не знал никто, кроме него. Во всех этих депешах, которые Криспи разъяснял и истолковывал, речь шла о грандиозной революции, происходившей на Сицилии, о крупных военных победах, одержанных восставшими, и об огромных потерях, понесенных роялистами, чьи войска, обложенные со всех сторон, не могли более противостоять противнику.
Не стоит и говорить, что в основном эти телеграммы были плодом богатого воображения Криспи.
Генерал, по крайне мере так казалось со стороны, поверил в это грандиозное сицилийское восстание и в конечном счете совершенно определенно пообещал оказать ему поддержку как своими силами, так и своим именем.
В тот момент, когда генерал дал это обещание, оно заслуживало похвалы тем более, что вся задуманная экспедиция могла насчитывать от силы сто пятьдесят или сто шестьдесят человек.
Между тем на помощь ей пришло новое подкрепление в лице превосходного организатора: генералу предложил свои услуги Джованни Ачерби.
Мы уже столько раз упоминали в связи с другими обстоятельствами Биксио, Криспи, Бертани, Медичи, Тюрра и Векки, что, выводя их на сцену в этом очередном рассказе, нам не нужно давать разъяснений по их поводу нашим читателям; но имя Ачерби сейчас впервые вышло из-под нашего пера, и потому скажем пару слов о том, кем является и откуда явился этот молодой патриот, мужество, энергичность и честность которого пользуются широкой известностью в армии.
Ачерби родился в провинции Мантуя и приходится племянником кавалеру Ачерби, известному в истории итальянской литературы.
Хотя ему всего лишь тридцать четыре года, за плечами у него уже пятнадцать лет политической жизни и гонений. На третий день Миланского восстания, то есть 20 марта, его обнаружили в тюрьме Милана; освобожденный из заключения народом, который вынес его оттуда на руках, он выскользнул из объятий своих освободителей, раздобыл ружье и, под огнем австрийцев, поспешил присоединиться к таким людям, как Манара, Дандоло, Каттеано и Чернуски.
Все знают, как перемирие Саласко свело на нет дело баррикад. Ачерби, которому нечего было больше делать ни в Ломбардии, ни в Пьемонте, поспешил туда, где революция еще продолжала жить, то есть в Венецию.
Понимая, что самым действенным оружием для обороны осажденного города является артиллерия, Ачерби решил стать артиллеристом; он так и поступил, и Магера, славное имя которой вписано в анналы Италии, видела, как он, в чине сержанта, воодушевлял своих молодых товарищей, внезапно застигнутых страшным огнем врага. Генерал Уллоа упомянул его в своей реляции; отмеченный вниманием храброго и несчастного Розаролля, он сделался его другом, а затем и одним из его мстителей.
Когда Венеция пала, Ачерби остался одним из тех патриотов, в сердцах которых продолжал пылать национальный дух, одним из тех деятельных добровольцев, которые под угрозой эшафота и австрийских шпицрутенов продолжали великое дело восстановления итальянской государственности.
