Антонина Евгеньевна и Клавдия Петровна с интересом взирали на Сашино взволнованное лицо и растрепанные волосы. Нет, при них ни о чем спрашивать нельзя. Разумеется, не потому, что они могут быть причастны к убийствам. Просто тетя Нюра явно давала понять, что старается хранить прошлое своей семьи в секрете. Так кто такая Александра Архипова, чтобы прилюдно разоблачать этот секрет? Да и как она объяснит, откуда вдруг узнала, что тетя Нюра и ее сын – прямые потомки Марфы Якуниной и Глафиры Румянцевой? Не рассказывать же направо и налево про поездку в архив и найденную там папку.
– Чаю хочу, – выдавила из себя Саша. – В горле что-то пересохло.
– Все работаешь, девка, – покачала головой тетя Нюра и встала, чтобы достать чистую чашку и налить Александре чай. – Так и заболеть недолго. Смотри, вон, бледная какая. Давай к столу. Я ведь, кроме рыбника, еще и брусничник испекла. Садись, угощайся.
Все оставшееся до ухода гостей время Саша не находила себе места. Раскрытая ею часть тайны зудела внутри, рвалась наружу, заставляла подпрыгивать и вертеться на стуле, то и дело теряя нить разговора. Впрочем, беседа, которую вели деревенские кумушки, ее совершенно не интересовала.
Все еще обсуждали мужа Антонины Евгеньевны, местного участкового. Человека сугубо положительного, но обладающего крутым нравом, от которого Антонина Евгеньевна за годы совместной жизни немало натерпелась. К примеру, ей категорически запрещалось трогать вещи мужа, заходить в сарай, где хранились его инструменты и нехитрый скарб, которым деревенские мужики пользуются для охоты и рыбалки.
Никаких особых сокровищ в сарае, разумеется, не водилось. Лодка, резиновые сапоги, сети, снасти. Но входить в эту святая святых и уж тем более прикасаться ко всему этому великолепию ни в коем случае нельзя. За нарушение запрета полагалось наказание, потому что Николай Платонович Лаврушкин нравом был крут. Смягчить суровость его сердца мог только Мишенька, единственный сын и наследник.
– Миша у вас хороший, – улыбнулась Саша, выцепив из разговора знакомое имя. – Он мне так интересно про подсадных уток рассказывал. Я прямо заслушалась. И вообще. То, что он приехал за вами ухаживать, когда вы болели, дорогого стоит.
Пожилая женщина расплылась в улыбке.
– Мишенька у меня чудо, – согласилась она. – Жаль только в личной жизни ему никак не везет. Похоронил тут себя в глуши. А у нас тут на ком жениться? Ни одной невесты. Только те, что сами на шею вешаются. Но они и даром не нужны. Шалавы подзаборные.
Взгляд у нее вдруг стал цепким, внимательным.
– А тебе сколько лет, девочка? – спросила она.
Саша улыбнулась, понимая, что, кажется, сейчас ей устроят смотрины. Нет, придется ей расстроить Антонину Евгеньевну. Миша Лаврушкин, конечно, парень хороший, но замуж за него она все-таки не пойдет.
– Я не гожусь в невесты вашему сыну, – примирительно сказала она. – Ему еще, поди, и тридцати нет.
– В июне тридцать исполнится.
– А мне уже тридцать четыре. – Саша снова улыбнулась.
– Так что ж с того, – не сдавалась Антонина Евгеньевна. – В нашей семье испокон поздно замуж выходили да женились. И четыре года – никакая не разница. Оно и лучше, что ты уже девка в возрасте. Жизнь поняла, особо выкобениваться не будешь. Семья-то любой бабе нужна. Муж работящий, не пьющий. Детки. Ты, конечно, к деревенскому труду не приучена, как я погляжу. Так оно и неплохо. Увезешь Мишеньку к себе в Москву. Найдет он себе другое дело по душе, вместо того чтобы по лесу бегать да за утками дерьмо подбирать. Не для того мы с Николаем его в Северной столице учили. В последнем себе отказывали, чтобы он в эту глушь вернулся.
– Да, Михаил говорил, что учился в Питере, – вспомнила Саша.
– Да, в Горном университете.
– А зазноба эта его так и не оставляет в покое? – вклинилась вдруг в беседу Клавдия Петровна.
Антонина Евгеньевна так на нее зыркнула, что огнем в ее взоре можно было поджечь небольшой дом.
– Не говори мне ничего про бесстыдницу эту. Преследует она моего сына, вот что. Никакой женской гордости у девки. А я ему твердо сказала, что, пока я жива, она в мой дом невесткой не войдет. Мне чужой довесок не нужен. Еще чего выдумала, чтоб мой Миша чужих детей воспитывал. Никогда от пасынков ничего хорошего в семье не выходило. Я-то знаю. Жизнь прожила.
Она прервала свой гневный монолог и с подозрением уставилась на Александру.
– А у тебя дети есть?
– Нет, – покачала головой Саша.
Антонина Евгеньевна расслабилась.
– Вот. Значит, ты Мишеньке в жены полностью годишься.
– Может быть. – Саша вдруг рассмеялась. Все происходящее выглядело настолько нелепым, что она не могла больше сдерживаться. – Но, простите меня, пожалуйста, Антонина Евгеньевна, но с чего вы взяли, что он годится мне в мужья?
От негодования гостья даже дышать перестала. Лицо ее запылало праведным гневом.
