Если бы только такой поворот событий дал ощущение божественного порядка. Я давно утратила когда-то любимого Babbo из-за мрачных воспоминаний, где он вел себя, как зверь. Но сейчас, глядя не него, я все еще его pulcina, и его страшная смерть разрывает мне сердце.
По дороге домой Мариотто молча прижимает меня к себе.
«Не родись женщиной, если хочешь, чтобы все было по-твоему», – вспоминаются мне слова Наннины Медичи.
– Кем же лучше родиться? – спрашиваю я.
Мариотто молчит.
В детстве я мечтала убежать от домашних дел. Освободиться от оков матери и отца и стать такой, как Лючия. Теперь мои семейные узы разорваны, но я не свободна. Я просто плыву по течению.
Придя домой, берусь за работу: соскабливать, измельчать, смешивать, проверять, снова начинать. В пигмент добавляю масло по капле, снова растираю, пока не начинают болеть руки. Полоса за полосой белого цвета по всей деревянной поверхности. Наклоняю ее и так, и эдак. Пока краска сохнет, чтобы отвлечься, беру стеклянный пузырек: этот черный цвет, улавливающий свет, покоится у меня в ладони. Как это похоже на Мариотто – подарить мне маленький мир контрастов. Как белый цвет искрится на черном стекле – именно то, что я полна решимости уловить.
Я откладываю флакон и возвращаюсь к дроблению и смешиванию в погоне за цветом, столь же неуловимым, как рай, пока лунный блеск не исчезает с реки.
Утренняя луна прячется за горами.
– Я вижу их! – кричит Коринна с крыши, и самообладание, которое я стараюсь сохранить, исчезает напрочь. Бегу к воротам – точно так же я бежала к ним, когда мне было года четыре, я нашла в пыли медную монетку и спешила домой к отцу. Тяжело дыша от быстрого бега, я разжала кулак, чтобы показать сокровище. Отец усмехнулся, перекатывая монету между пальцами, прежде чем положить ее мне на ладонь. «К счастью», – сказал он. Сейчас я гораздо счастливее: мой брат наконец-то здесь.
Он рядом с матерью поднимается по крутому холму к нашему дому, сжимая поводья осла. Когда я приближаюсь, мать раскрывает объятия. Меня смущает эта наигранность, отвлекающая от объятий, в которые я жажду заключить брата. Я не отстраняюсь. Она обнимает меня, затем кладет руки мне на плечи и держит на расстоянии вытянутой руки. Лицо в морщинках, которых все больше, но сохраняет приятную симметрию и мягкие углы. Я вижу на ее лице кротость, которую не помню. Возможно, я вижу то, что хочу.
– Дай-ка я на тебя посмотрю, – говорит она, рассматривая меня. Оценивая.
Мне вновь вспоминается монетка, найденная в пыли. Мать не разделила восторга отца.
– Ты что, воровка? – спросила она. – А если владелец ищет эту монетку и не может найти?
Растерянная и пристыженная, я вернула монетку на место, отмеченное ищущими вороватыми пальцами несколько минут назад.
Мама сжимает мне плечи и обнимает снова.
– Я тебя не узнаю, – говорит она, отпуская.
А вот это загадка. Я прокручиваю ее слова в голове снова и снова в поисках худшего, потом лучшего, отметая и то, и другое.
– Sh’lama, сестра.
Мальчик рядом с ней подает голос, и теперь ничто не имеет значения, кроме него. У мальчика отцовские глаза, ростом он мне по грудь. Высокий для восьмилетнего ребенка. Он протягивает ко мне руки, и я притягиваю его к себе. Детское тело пышет жаром. Он утирает слезы.
– Ну что за глупости, – упрекает мать.
К нам присоединяется Захария, его намазанная маслом борода пахнет бальзамом, миррой и корицей.
– Sh’lama, теща, шурин.
– Abba сейчас тоже поздоровается, – сообщает Цад.
– Папа?
Отца я не заметила.
Братишка бежит к шатающемуся мужчине, который тяжело опирается на посох и что-то бормочет себе под нос.
Кто этот незнакомец, с трудом приближающийся к нам? Шаркает по земле, как старик? Когда он приближается, я вижу, как с нижней губы на бороду стекает слюна.
– Конечно, без тебя многое изменилось, – говорит мать тоном, который я хорошо помню.
Как странно видеть отца сморщенным и слабым: у меня в груди нарастает острая боль, и я кладу туда руку.
– Не суетись, – цедит сквозь зубы мать.
Когда отец подходит ближе, рот у него шевелится, подбородок дергается, будто его знобит.
– Sh’lama, abba, – здороваюсь я, целуя его в обе щеки. – Как я рада тебя видеть.
– Это Элишева, папа, – говорит Цад, представляя меня отцу.
Отец протягивает дрожащую руку, и я хватаю ее, вялую, холодную. Он меня не узнает.
– Sh’lama, тесть.
Муж здоровается с отцом, и отец качается, опираясь на палку.
– Почему вы не сообщили, что ему хуже? – говорю я.
– А ты знаешь волшебное заклинание, чтобы его вылечить? – язвит мать.
– Бе, ба, ба, – говорит отец, глядя на меня так, словно я должна его понять, будто ждет моего ответа.
– Не расстраивайся, папа, – успокаивает Цад. – Пойдем, посидим на ветерке.
Он берет отца за руку и ведет его к нам во двор. Мы идем следом.
– Ему нравится сидеть на воздухе, – объясняет Цад, пока Захария просит поставить стул под терпентинное дерево в центре двора.
И я понимаю, почему он кажется таким взрослым, мой братишка. Теперь он главный мужчина в доме.
