Abba садится и закрывает глаза, когда ветерок колышет его бороду, тонкие пряди влажных от пота волос на его лысеющей голове вздымаются, как птичий хохолок.
– Ба, ба. Бе, бе, – тянет он, закрыв глаза.
– Да, папа, это прекрасно, – кивает Цад, соглашаясь со всем, что он понял, и вытирая лицо отца лоскутом ткани, принесенным Коринной. – Он снова начал ходить в прошлом месяце. – Цад изо всех сил старается, чтобы голос звучал радостно.
– Будем и впредь молиться о его здоровье, – говорит Захария, и я впервые вижу, как мать колеблется в покорном выражении.
– Не надо суеты, – качает головой мать. – Мы просто счастливы, что приехали.
Я бы приняла это за комплимент, но уж слишком хорошо ее знаю.
– Когда у тебя будет свободное время…
Она оставляет мысль недосказанной, и я понимаю, что она имеет в виду.
– Давно он такой? – спрашиваю я.
– Какое это имеет значение? – уходит она от ответа, поднося чашку, предложенную Коринной, к губам, и у нее трясутся руки. – Не обращай на меня внимания. Я устала с дороги.
Я жду продолжения. В ее словах словно сквозит раскаяние.
– Я все скажу тебе завтра, – добавляет она, оставляя меня ждать, что будет следующим: то, к чему я не готова, или то, от чего не смогу защититься.
Но она молчит. В ту ночь я не смыкаю глаз.
Утром abba храпит на тюфяке, который я постелила на крыше, на ветерке. Когда я ищу мать, Коринна показывает мне на верх холма: мать направляется к моей мастерской. Я догоняю ее у вершины.
– Боишься, что я что-нибудь там найду? – спрашивает она.
– Я рада тебе все показать, – вру я.
– Восторги – это для детей и мужчин, – отвечает она.
Когда мы добираемся до мастерской, обе запыхавшись, я с удовлетворением понимаю, что она пыталась меня обогнать.
– Этот ребенок хорошо ладит с отцом, – говорит мать, оглядываясь на наш двор, где Цад сражается с воображаемым противником, ныряя и петляя, поворачиваясь на левой пятке и нанося удары правой.
Отец хлопает в ладоши, Цад кланяется.
– Читает мысли легко, как Священное Писание.
– Он спокойный мальчик, – говорю я, чувствуя легкую ревность оттого, как мать хвалит брата.
– Слишком много времени проводит с отцом, – вздыхает она. – Так возле него и крутится.
Она замолкает и распахивает дверь в мастерскую. Оттуда вырывается теплый воздух. Иеремия поддерживает огонь в топке, зная, что я захочу показать матери работу со стеклом. Хорошо меня изучил. У нее вспыхивает лицо, и она отшатывается.
– Не женское это дело, – заключает она, просовывая голову и захлопывая дверь.
Она цокает, кудахчет и отряхивает руки, словно испачкалась от одной мысли о входе.
– Давай покажу, что я делаю и как, – предлагаю я, как будто ее шаг в дверь совершит чудо и внутри осуществятся мечты о более доверительных разговорах.
– В другой раз.
Она отворачивается.
– За моими поделками приезжают даже из Сирии и Египта.
– Могла бы заняться горшечным делом, если не знаешь, куда девать руки. Столько полезных ремесел.
Ее внимание переключается на брата, который ловит выскочившего во двор козленка.
– Я хочу, чтобы ты о нем позаботилась.
Вот зачем она приехала: попросить о помощи. Ей трудно управляться с больным отцом и сыном. Я волнуюсь. Возможность помочь с братом для меня – награда.
– Конечно! – отвечаю я. – Я все устрою. – Я быстро перечисляю все, что могу сделать: – Я найму учителя. Несколько учителей. И сама могу помогать. Отец научил меня очень многому. Дам ему все, что понадобится. Захария – терпеливый учитель, выучит с ним священные тексты.
Мать тяжело вздыхает:
– Какие у тебя странные мысли, Шева. Я же говорю не про Цада, а про отца.
Она начинает спускаться по холму, зная, что в очередной раз застала меня врасплох.
– Что касается Цада, он растет… И дети Ривки теперь тоже. Такие не по годам развитые. Я отношусь к ним как к собственным внукам. Да что там, тебе не понять.
Пока мы спускаемся, она приводит доводы, почему мой долг – ухаживать за отцом. Рассказывает о моих двоюродных и их детях, которые ей не внуки, но она им нужна, потому что надо брать лучшее из того, что есть.
Я молча иду за ней.
Во дворе abba говорит в небо:
– Ба, бе.
На лице матери появляется отвращение.
– Два дня назад он произнес «инжир», – вспоминает Цад, полный решимости найти закономерность в болтовне отца.
С терпентинного дерева над нами кричит птица, и отец указывает вверх, открывая рот, будто из него, как когда-то, вылетит поток умных слов.
– Видишь ту странную птицу? – спросил он, когда мы вдвоем шли в Хевроне к могиле Авраама. – Наверное, крачка или большой воробей. Никогда такого не видел. Смотри! – Он поднял палец. Птичка забила крыльями и взлетела. – Смотри! Видишь цвет под крыльями? Какой?
– Черный! Abba, я видела черный, – ответила я, от восторга хлопая в ладоши.
– Умница, наблюдательная, – сказал отец, гладя меня по спине. – Черные как смоль перья под белыми крыльями. Властелин мира любит удивлять.
Мудрецы говорят, что родители формируют наш разум со дня рождения. Наверное, это мимолетное общение с отцом дало мне возможность увидеть темную полоску, спрятанную в бледном оперении птицы. Заинтересоваться черным, когда весь мир восхищается белым.
