Одна сверкающая нить полностью

Но он словно окаменел, уставившись мне в лицо. От проблеска узнавания в его глазах у меня перехватывает дыхание, будто нечто, отнявшее у него разум, ослабило хватку. Украденная монета возвращена хозяину.

– Barta Элишева, – говорит он. – Дочь. Моя дочь.

Вижу, как работают губы, чтобы выразить то, за что зацепился разум.

– Когда, когда? Когда Цад приходить? – спрашивает он, с трудом зажмуриваясь.

Я на мгновение ощущаю, что он сможет сказать, что хочет.

– Он сказал, что вернется, когда у него будет племянник, – вспоминаю я второе правило: говорить правду.

– Да, да, – радостно соглашается отец. – Цад приходить к ребенку дочери.

Серебряные пряди его волос отражают солнечный свет.

Золотая нить в моей руке отражает свет, как блестящие сказочные волосы. Я склоняюсь над вышивкой, голова кажется слишком тяжелой для шеи. Увеличительный козырек очень тугой. Я ослабляю ремни, снова наклоняюсь к работе. Я прикладываю много сил, стремясь закончить коралл с металлической окантовкой в золоте, который окружает маленькую рыбку под двумя фигурками, и перейти к грязным лоскутам, выпавшим, когда развернули вышивку. Эти хрупкие детали необходимо промыть без воды и высушить без усадки. И если моя теория верна, хотя пока еще нельзя доказать, что эти обнимающиеся фигуры – Елизавета и Мария, они подтвердят, что на вышивке изображены женщины, потому что я верю: это вуали.

– Я не хотела вас испугать, – извиняется Трис, заметив, что я вздрогнула, когда она открыла дверь.

Трис говорит, а в ушах у нее переливаются и крутятся серьги-капельки. Они из желтых шелковых нитей, вытянутых из крошечных петелек вокруг серебра, что похоже на основу ткацкого станка, и перекликаются с тычинками лотоса, вышитыми на юбке. Я пытаюсь вслушаться в то, что она говорит, но в то же время мысленно роюсь в еще не распакованных коробках, стоящих вдоль стены коридора. В коробках хранятся мои яркие шелковые блузки и юбки с вышивкой, завернутые в ткань. Я тоже носила яркую одежду до того, как он дал понять, что красивой я должна выглядеть только для него.

Трис о чем-то спросила и ждет ответа. Я пытаюсь избежать извинений. «Простите, прослушала». «Извините, что не ответила». Психиатр, который понравился мне больше всех, сообщил, что не извиняться значительно труднее и требует больше практики.

– Я тут всю голову сломала с золотой нитью, – рассказываю я, довольная, что избежала извинений.

– Получилось что-нибудь? – спрашивает она, склоняясь над вышивкой. – Ваши стежки просто идеальны.

Смещать конец каждого ряда и свести к минимуму натяжение ткани – это то, чего я всегда добиваюсь с наименьшим количеством стежков.

Я передаю ей визор, чтобы она могла рассмотреть вышивку поближе. Она восхищается работой, и я чувствую себя неловко.

Она снимает козырек и берет со стола распечатку картины Альбертинелли.

– Я понимаю, почему вам нравится эта встреча двух женщин.

Меня кидает в жар. Что она разглядела в том, что нравится мне?

– Золотой плащ Елизаветы ослепителен, – отмечает она. – Художник явно показывает, что главная на картине она, а не Дева Мария.

Она молчит, разглядывая картину. И краска постепенно сходит у меня со щек.

– В любом случае… – Трис хлопает в ладоши, словно фея, взмахивающая крыльями. – Она. Уже. Здесь. – Я не понимаю, поэтому она объясняет: – От Катерины Сирани. Голова Иоанна.

Я вздрагиваю, когда она называет его имя. Как-то неестественно оно звучит. Во всяком случае, мне хочется ее поправить, хотя бы назвав имя, данное ему матерью. Йоханан. Имя, которое Элишева произнесла на арамейском, пренебрегая традицией, согласно которой нужно было назвать сына в честь деда. Йоханан. Первый и последний сын Захарии и Элишевы.

Трис захлебывается словами, а я молчу.

Она хочет пойти туда сейчас. Прямо сейчас, чтобы распаковать ящик в кладовке, который облеплен наклейками «Хрупкое». Без слова на букву «И» не обойтись.

– Извините, не могу. Извините, не хочу отрываться. Мне нужно привести в порядок эти части. Извините, не сейчас. Мне очень жаль.

– Я понимаю, – с неугасающим энтузиазмом отвечает Трис.

У этой женщины пугающая способность ничего не принимать на свой счет.

– Нужно дописать речь для новых благотворителей. Когда закончу – в награду распакуем ящик. Дайте знать, когда будете готовы.

Дверь закрылась. Она ушла. У меня в руке золотая нить.

Я не готова. Не готова.

Нужно было объяснить. Ведь она не понимает.

Моя нескончаемая работа, продевание нитки в игольное ушко, восстановление утраченного. Мир из фрагментов, которые мне нужно восстановить. Собрать что-то… хоть что-нибудь воедино. Хотя бы на мгновение. Как опавшие листья в моих юбках для дерева. Сломанные прутики, сложенные в звезды.

Я оттаскиваю мысли от ящика в кладовой, от работы Катерины Сирани, созданной молотками и лезвиями. Возвращаюсь в мир золотой нити, которую держу в руке.