Чтобы изготовить золотые нити для вышивок и ткачества, серебряные слитки плавили и вытягивали в проволоку, затем обертывали золотым листом и обжигали для соединения. Полученные стержни вытягивались в тончайшую проволоку. Потом в мишуру, их наматывали на шелковую сердцевину, чтобы получилась золотая нить. Золотые и серебряные металлические нити со временем и в неблагоприятных условиях тускнели и даже чернели. Но золотые нити, найденные в маленьких мешочках, вибрируют, трепещут на подушечках моих пальцев. Чтобы реставрировать работу, надо погрузиться в тайные миры женщин, которые ее вышивали. И чтобы уточнить, кто эти две главные фигуры, мы листаем историю за историей, слой за слоем. Когда их воображаемые жизни в работе раскрываются, я чувствую себя увереннее, исследуя то, что осталось невидимым глазу.
Возвращаюсь к вышитому кораллу. Торговля металлической нитью когда-то была опасной, за прядение женщин бросали в тюрьму. Если хватит материала, я поправлю очертания женской одежды справа и накидку женщины слева. Я говорю «женская одежда», но, конечно, это может быть и королевский плащ, и палантин дворянина. Пока не вернутся на место накидки, любой коллега может мне возразить.
Последний стежок. Коралл готов. Я срываю смотровой козырек и тру то место, где ремни давят на голову. Отхожу от вышивки, чтобы глотнуть воды. Сухие глаза горят, когда я моргаю. Усталый разум закручивается по спирали, наполненный нитью, которая восхищает, которая сближает истории. Как сложна и обманчива эта история золотой нити, ее мерцающая красота, подмигивающий глаз, устремленный в прошлое.
Я стараюсь выбросить из головы все мысли, чтобы, вернувшись к вышивке, увидеть ее свежим взглядом. Клац. Как снимок. Клац. В этот краткий миг ясности меня накрывает воспоминание.
Мы бежим по терминалу аэропорта, Джонатан и я. А я просматриваю список. «Паспорт? Билеты? Телефон не забыл? Зарядил? Позвони мне из Сингапура, ладно? Теплую куртку взял?»
На бегу новый фотоаппарат отскакивает у него от груди.
Он опаздывает. Впрочем, как всегда. Домашнее задание пишет за завтраком. В последний момент. «Мама, не нервничай!»
Он шнурует кроссовки, когда мы подъезжаем к стадиону, а его команда уже толпится на поле, ожидая сирену.
Теперь он опаздывает на рейс. У выхода на посадку мы последние. Сотрудницы аэропорта с ним здороваются, он ощупывает карманы. Не может найти посадочный талон, который только что держал в руке. Оглядывает широкий белый коридор позади нас: вот же талон, на полу. Он бросает рюкзак, чтобы его подобрать. Возвращается и смеется.
Когда он сообщил, что уезжает сразу после окончания школы, я почувствовала удушающую смесь страха и гордости. Он выиграл стажировку в компании Benjamin Media UK: им понравилось его фотопортфолио, им нужно было разрабатывать контент.
– Когда получишь диплом, – сказала я, стягивая с веревки простыни и рубашки.
Я была уверена, что это очередная прихоть Джонатана. Что будет еще много времени между этим моментом и началом университета. Но когда он взял корзину с одеждой и последовал за мной, ставя ее на место, чтобы помочь сложить простыни, я поняла: он полон решимости.
– Слишком много конкурентов. Мне нужно произвести впечатление, хочу приобрести опыт. Получить характеристику, – заявил он. – Диплом бесполезен. Важен опыт.
Туда-сюда, и так целую неделю. Курит. Хлопает дверями. Хрипло цедит ответы.
Однажды ночью, когда я лежала в постели и смотрела в потолок, он вошел ко мне в комнату. Сел рядом, тихий, спокойный.
– Папа бы разрешил.
Цифровой сигнал, когда стюардесса протягивает сканер. Он поднимает рюкзак. Боковая молния расстегнута, оттуда свисает рукав свитера, и я понимаю, что частично полагалась на его несобранность, на легкомысленный характер, на шанс, что он опоздает на рейс, передумает. Но нет же. Он на самом деле уходит.
Он хватает меня и кружит, ставит обратно, крепко обнимает. На мгновение меня успокаивают мужественность и сила.
«Не уходи». Я заталкиваю слова в грудь. Ну как не разрешить ему осуществить мечту? Потому что мне это не нравится? Мне никогда не понравится.
– Папа бы тобой гордился, – сказала я, подавляя желание протянуть руку и поправить наполовину заправленный воротник.
– И тобой тоже, мама, – ответил он, посмотрев на меня мягким, искренним взглядом, вроде детским и не по годам взрослым для этого мальчика, которому еще не исполнилось восемнадцати.
На борт он поднимается последним. На трапе только он.
Дверь самолета как дальняя точка перспективы на картине. И я, затаив дыхание, удерживаю на лице улыбку. Если он обернется, пусть в памяти останется мама, которая разделяет его волнение. Я сохраняю выражение лица, пока не ноют скулы.
Он поворачивается. Его озаренный лик, портрет будущих возможностей.
Он поднимает фотоаппарат, искусно поддевает большим пальцем крышку объектива, качающуюся на нити. Направляет фотоаппарат на меня.
Клац.
Опустив фотоаппарат, смеется. И все.
Его нет.
Я задыхаюсь. Надо выйти из мастерской. Я выбегаю из двери. Из здания. Бегу по боковой улочке.
