Мой дед Андрей Михайлович, 1917 года рождения. Меня в его честь отец назвал. Деда призвали в армию в 1939 году, и сразу на войну, начались бои на реке Халкин-Гол, Япония напала на Монголию, мы вступились за неё. Без ранений дед отвоевался там, а продолжил служить в Забайкалье. Должен был в июне сорок первого года демобилизоваться, а тут война с Германией. Из Забайкалья часть отправили на запад. Трижды ранен, отдыхал только в госпиталях, домой по ранению редко отпускали. Меня два раза ранило, оба раза дома побывал, а тогда нет, вылечили и в бой.
Вернулся дед с войны в сорок пятом и корову в колхоз отвёл.
Жили в Новоархангелке, это Любинский район. Бабушка в слёзы:
– Как без коровы жить?
– У нас куры есть.
– Они не доятся.
– А ты попробуй! Не пропадём! Разбогатеем, новую заведём.
Тётка прожила девяносто лет, всё ворчала, не могла забыть ту корову:
– От уж коммунист был! Кормилицу Майку отдал. Верёвку на шею накинул и со двора. Мать в слёзы, а он глазом не моргнул. За счёт неё в войну выжили, а он всё для общества, мол, другим и того хуже, без мужиков остались.
Упёртый дед был, не свернёшь. Мыслил в глобальном масштабе, не на уровне коровы. До восьмидесяти пяти лет дожил. Сухой, крепкий. Отца сурово воспитывал, не дай бог чужое взять, порол.
На фронте водителем воевал. В сорок третьем возил грузы в Ленинград через Ладогу по Дороге жизни. Воевал также в Заполярье. Получил медаль «За оборону Советского Заполярья», от медали одно удостоверение осталось. Про войну не рассказывал. Суровый, а тут не мог. В школу несколько раз приглашали, начнёт вспоминать и ком к горлу, слёзы накатывают…
В памяти у меня осталось, что от тётки слышал. С ломом был случай, в немецкий окоп заскочили, у деда автомат заклинило, он на адреналине увидел лом, схватил. Немец опешил, русский с ломом на него, дед лом во фрица воткнул, его автомат схватил и дальше. Второй эпизод, немцы их растрепали, деда тяжело ранило. Наши откатились, а дело к вечеру, сумерки опустились, дед лежит в полусознании, слышит, немецкая речь и короткие выстрелы, понял – «гансы» раненых достреливают. Дед худой, но жилистый, поднапрягся, накрылся телом мертвого товарища. Всего и хватило сил накрыться, тут же потерял сознание. Очнулся в нашем госпитале.
Кружку деда храню как дорогую реликвию – алюминиевая армейская кружка. Я на войне только понял, в чём ценность металлической кружки в окопных буднях.
Сейчас война другая. Правительство дало возможность боеспособным мужикам, сидя за кружкой пива, рассуждать – правильно мой друг Дима сделал или больной на голову, четверо детей, а он пошёл добровольцем. Во времена деда так вопрос не стоял – всех мужиков призвали. Одна идея, одна идеология. Сегодня другое: по мобилизации не забрали, решаешь сам, идти или сидеть под юбкой у жены. Дима не мог не пойти. Думал не только об интересах своей семьи и своего живота. И погиб, поворачивая историю к свету. Скажете, пафосно говорю. А как ещё сказать? Глобально тоже надо мыслить, если голову Бог дал тебе.
Со вторым ранением я на край географии угодил. В Питере в военно-медицинской академии немного полежал, не успел опробовать костыли на Невском проспекте и в Эрмитаже, меня вместе с ними переправили в Петропавловск-Камчатский. Два наших борта привезли вторую партию раненых в госпитали Камчатки. Потом их заполнили нашим братом.
Камчатка приятно поразила, ещё остались люди, непорченые цивилизацией. Каждый готов тебе помочь. Капиталистические московские ценности «греби под себя, наживайся на всём» не дошли и это радует. На костылях не больно побегаешь, а как усидеть в четырёх стенах, когда Ключевская сопка из окна видна, и Википедия переполнена рассказами о красотах Камчатки. Я натура любопытная. Быстро разузнал, как за город выехать. На остановке стою, подходит группа из пяти женщин. Одеты по-походному, кроссовки, рюкзачки, палочки трекинговые. Спросил, куда путь держат.
– В горы, – отвечают, – а что?
В возрасте женщины – младшей шестьдесят, старшей семьдесят четыре.
– Меня возьмите, – прошусь.
– Как ты пойдёшь на костылях?
– Обузой не буду, если не вытяну, отстану и по навигатору дойду. Подружился с ними. За сорок дней, пока в госпитале лежал, показали все красоты в окрестностях. Бухты, набережные, на горячие источники в Паратунку свозили. На малую долину гейзеров скатались. А вот на Мишенку, Мишенную сопку, один ездил. На смотровую площадку шкандыбаю, такси не удалось вызвать, а идти прилично и постоянно вверх. Пройду немного, передохну. Машина останавливается, за рулём молодой парень:
– Садись.
Пытался заплатить, как приехали.
– Не обижай! – приложил руку к своей груди.
Человечные люди. И сама Камчатка – сказка. Кабы не война, неизвестно, попал бы туда.
Среди туристок была Лена, ей шестьдесят, но ещё работает в детском садике.
– Андрей, – позвала, – приходи к нам в детский садик. Знаешь, как деткам будет интересно, русский солдат Андрей их посетил. Воюет на Украине, а сам живёт в Сибири. Подумай, что рассказать пяти-шести-семилетним деткам.
Мне сразу на ум пришло:
– Давайте про страх.
