– На той первой нашей задаче в декабре, – продолжил рассказ уже без видеокартинки, – одновременно ранит ротного с Баяном. Ротный с ребятами покошмарили штурмовым огнём укров, а как начало темнеть, скомандовал отбой: по темноте не воюем. Я сдал Мыколу ребятам из третьего взвода, они шли в нулевую точку. Мы в сумерках вернулись к своим вещам, нам за хороший бой парни принесли «Сникерсы», энергетики. Напились газировки, наелись шоколада. Улеглись спать. Втроём с ротным и Баяном расположились в одной яме. Сверху прикрыли её полиэтиленом, ветками. Ротный распределил, когда кому стоять в охранении. Себе и мне назначил с четырех утра. Я разоспался, он разбудил, выбрались на поверхность. Темень, никаких звёзд, небо затянуто тучами, деревья из темноты призраками выступают, холодно и тихо. Мы с ротным потягиваемся, разминаемся, о чём-то говорим, вдруг мина метрах в десяти от нас. Ротному осколок в бедро, Баяну в шею. Я уже рассказывал про него, Бог хранил, на животе спал, лежал бы на спине, – точно в горло… Мы с ротным стояли практически плечом к плечу. Мне вообще ничего, ротный больше двух месяцев лечился, в Омске операцию делали, задело нерв. Мы так и не встретились после того, он вернулся в полк уже после моего ранения. Баян полгода лечился.
После первой встречи с Ильёй мы несколько раз подолгу беседовали по телефону. Это уже когда он выйдет из госпиталя. Обычно разговаривали поздно вечером, день у Ильи был занят, ездил по врачам, много времени отнимали козы. То и дело у меня при работе над рассказом возникали вопросы. На какие-то Илья отвечал, записывая в Ватсапе аудиореплики, какие-то требовали диалога. И всё же основное Илья рассказал в той нашей самой первой беседе-знакомстве, когда в природе неистовый май разгонял весну до апогея, показывая всю божественную красоту сибирской земли, воскресшей от зимы. Илья ходил ещё с тросточкой, тяжело ступая на израненную ногу, не верилось, после такого ранения сможет вернуться на СВО. А ведь он вернётся в свою дивизию на передовую, пусть не штурмовиком, будет возить раненых, но вернётся.
– Я участвовал в шести операциях, – рассказывал Илья в ту нашу майскую встречу, – в каждой были моменты, когда, считаю, Бог миловал. Неверующий скажет: не выдумывай – просто повезло. Но и с ранением, чуть бы в сторону пошли осколки… На предкрайней моей операции с Гришей Атлетом ходили в паре на наблюдательный пункт, два часа стоишь, потом смена приходит, в сумме восемь часов за сутки набиралось. Ожидали наступление врага. По линии обороны опорники, а наблюдательный пункт ещё ближе к украм, в серой зоне. В тот раз наша смена выпала на раннее утро, я первым проснулся, бужу Гришу перекусить, чаю попить. Спали в землянке – крыша в один накат ветками прикрытая. Тут же рядом оборудовали место, чай кипятили, сухпайки разогревали. Газовая плитка была типа чемоданчика, у охотников такие на вооружении. Гриша заленился, пробормотал: «Пошли без чая, поспим чуток».
И правда, думаю. Полчаса ещё было, в конце концов всухомятку поедим, лучше урвать чуток сна. Укры будто подслушали мои мысли, миномёт стал накидывать. Да так, что мины рядом ложатся. Когда миномёт угомонился, мы выбрались из землянки, на Гришин рюкзак смотреть было страшно. С вечера оставил у входа, как раз на том месте, где нам чай пить. Осколки в хлам посекли. Встань мы чаёвничать, нас бы вместо рюкзака посекло. «Хорошо, – говорю Грише, – засони с тобой». Посмеялись. За день до этого тоже Бог миловал, в тринадцати шагах от нас, специально считал, мина легла. Стояли на НП. Подлетает добрый слоник, «семьдесятдвойка». Поработал минут пять, обстрелял укров, и по газам, скорей-скорей от обратки тикать. Он улизнул, обратку нам оставил. Она не заставила себя ждать. Укры начали щедро накидывать. Одна мина в тринадцати шагах от нас с Гришей жахнула, комья земли в НП залетели. У Гриши нервный срыв – закричал, упал, затрясло. Я давай успокаивать: «Всё хорошо, Гриша, всё хорошо!» Он обессиленно сел в траншее, голову уронил на грудь… Война – это страшно. Не привыкнешь. Гриша воевал с первых дней, как нашу дивизию ввели в зону СВО, в бою с него брал пример, собранный, хладнокровный, стрелял из любого оружия – автомат, пулемёт, гранатомёт. Ещё на срочке, отслужив четыре месяца, контракт подписал. Летом двадцать второго был ранен, контужен, руку сломало, долго лечился. Один из самых опытных во взводе, но даже у него сдали нервы. Шли с НП, Гриша попросил: «Дед, не надо парням про меня, это после контузии». Я и не собирался рассказывать… Гришу Атлета убьют на крайней моей операции, говорил уже, как получилось, он двести, я триста. В меня вошла куча осколков, много извлекли, а двадцать два оставили, Гришу одним осколком в сонную артерию…
