Когда решение принято, изменить его нелегко, отступать назад не хотелось бы. Но теперь, смотря на изрезанное морщинами лицо Дэмона, чувствуя на себе его твердый, полный убежденности взгляд, Брэнд понял, что капитан прав, а он, Брэнд, выбрал неверный путь. Если оставить все по-прежнему, то только погубить себя, ничего не добившись. И в отношении Эстеллы он, Брэнд, был не прав: его ложная гордость привела к тому, что он бьется головой об стену. Перед ним сидит белый человек, офицер к тому же, который считает, что он, Брэнд, нечто большее, чем подлая, ни на что не годная краснокожая тварь; который хорошо понимает его состояние и не боится сидеть рядом и разговаривать с ним.
— Хорошо, капитан, — ответил он наконец. — Пожалуй, стоит попробовать.
— О кажется, этот заход солнца будет повторением очаровательных заходов, которые наблюдают в Сикстинской капелле! — воскликнула Томми Дэмон. Ее восхищенный взгляд, словно у завороженного ребенка, устремился через балкон на испещренное перистыми облаками вечернее небо; на фоне уходящей вдаль лазурной синевы оно пылало стремительным потоком алых и золотистых красок. — Взгляните, это что-то невероятное, потрясающее! Правда?
— О да, — согласилась Эмили своим мягким безразличным голосом, — глядя на них, иногда забываешь обо всем…
— Дорогая, — слегка упрекнул ее Мессенджейл, обративший внимание на безразличный тон Эмили, — ты что-то не в настроении сегодня, слишком уж по-бостонски себя чувствуешь.
— Что ж, это все, на что они способны, Кот, — заметила Томми, — после того, как солнце целый день зажаривает наши мозги до такой степени, что они становятся как хрустящий картофель.
— Наказания и награды, да?
— О нет! Я верю только в награды…
Все четверо засмеялись, а Мессенджейл наклонился и похлопал Томми по руке. Она была одной из немногих, кому он позволял называть себя уменьшительным именем Кот. Сам он никогда не называл других уменьшительными именами — это было его своеобразной отличительной чертой — и решительно отбивал охоту всякому, если случалось так, что в обращении к нему кто-нибудь называл его уменьшительным именем. Если бы Дэмон когда-нибудь позволил себе это, Мессенджейла всего передернуло бы, но Дэмон никогда не называл его иначе как капитан, а теперь — майор.
— Отлично, — похвалил он Томми. — От влияния климата на человека никуда не денешься. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что талант изобразительного искусства присущ главным образом уроженцам тропических и полутропических стран, а шедевры мистического искусства принадлежат уроженцам севера? Например, можете ли вы представить себе выдающегося художника из Скандинавии? Или Сибелиуса из средиземноморских стран?
— Скарлатти, по-моему, родился в Неаполе, — тихо заметила Эмили.
— Это одно из немногих исключений. Факт тот, что музыка — наиболее мистическое искусство — ассоциируется у нас с севером: Вагнер, Бах, Моцарт, а изобразительное искусство — с югом: Леонардо, Тициан, Эль Греко и другие.
— А что вы скажете относительно литературы? — спросил Дэмон.
— Литературное искусство я пока еще не исследовал, — ответил Мессенджейл, и это снова вызвало общий смех. — Иногда мне представляется, что жизнь — это не что иное, как серия наград и наказаний. Награды — это отпуска, а наказания — работа. На меня, по-моему, действует присущий Эмили и другим уроженцам Новой Англии жесточайший кальвинизм. Поэтому-то каждый вечер перед закатом солнца я молюсь всевышнему, и только благодаря этому мы имеем здесь этот маленький замок.
— Не дурачьте меня, Кот, — упрекнула его Томми. — Я знаю, в результате чего вы имеете этот маленький замок: вы очаровательнейшим образом пожимали руку Луиса Мартегерея!
Мессенджейл заморгал, на его лице появилось выражение притворного удивления.
— О, дорогая, я всего-навсего скромный кадровый офицер, такой же, как и многие другие, успеваю только почтительно кланяться и служить…
— Да, но вы делаете это намного грациознее других.
