Мессенджейл улыбнулся и самодовольно обвел взглядом светлую, с очень высоким потолком комнату. Решетчатые окна в ней состояли из многочисленных ячеек, заделанных просвечивающимися перламутровыми ракушками, которые с наступлением темноты задвигались в углубления в стенах. Пол из красного дерева блестел как стекло. Около одной из стен стоял старинный, двухсотлетней давности, испанский сундук, который принадлежал генерал-губернатору Манилы — дону Базильо Августину Давила, сдавшемуся американскому адмиралу Джорджу Дьюи. В нескольких местах были расставлены низкие, из древесины тропических пород скамьи и столики. На фоне белых стен резко выделялись украшенные драконами и экзотическими рыбами фарфоровые лампы. Над их головами, словно мощные защитные крылья, бесшумно вращались крупные лопасти вентиляторов. Безупречный вкус, сказал бы он, если бы ему пришлось высказать свое мнение. Мессенджейл приобретал все это для своего просторного дома в верхнем районе Манилы далеко не сразу, тщательно отбирая каждую вещь. Дом обслуживали самые вышколенные и самые угодливые слуги, а обеды в этом доме были предметом нескончаемых толков и зависти всего гарнизона. Именно такое впечатление Мессенджейл и хотел на всех производить — впечатление величественной, почти мрачной изысканности и утонченности, смягчаемых глубиной и разносторонностью его интеллекта. Сегодня был один из его любимых вечеров — простой ужин à quatre,[52] в непринужденной обстановке, без необходимости постоянно следить за тем, чтобы произвести впечатление на старших, которые, как правило, мыслят мучительно медленно и ограниченно. Такие, как Фаркверсон, например. Этот безмозглый идиот, все еще изображающий из себя большого и важного начальника гарнизона в Индии. Неужели он не может понять, что за последние двадцать лет мир неузнаваемо изменился?! Нет, он, конечно, не поймет. Однако служить с такими недоразвитыми идиотами…
— Эмили, — заметила между тем Томми, — этот соус изумителен!
Жена Мессенджейла едва заметно улыбнулась:
— Это не моя заслуга. Хвалите Котни — он шефствует над всякими соусами и салатами, что очень возмущает Асунту, но ей приходится мириться с этим.
— Это в ее же интересах, — проворчал Мессенджейл.
— Ха! Железная рука в бархатной перчатке, — поддразнила его Томми. — А что вы будете делать, когда они получат независимость и нам всем придется убраться домой?
— Независимость? Ни малейшего шанса, — ответил он, прищурив глаза.
— А разве президент Кесон не для того прибыл сюда?
— Эта попытка ни к чему не приведет. Вы ездили, видели их, этих новоиспеченных законодателей? — Он отпил глоток вина. — Это же сборище дикарей. Джентльмен с причудливым филиппинским ножом встает и невнятно болтает о немедленном предоставлении независимости. Представитель Бонтока, все еще носящий соломенную шляпу, требует статуса доминиона, а какой-то почти нагой охотник за скальпами из племени игоротов перебивает его криками о ценах на сахар; какой-то неуклюжий жирный увалень из Давао на острове Минданао, захлебываясь, кричит о великой миссии народов племени моро. Джентльмен ал Манилы с яростью набрасывается на него, тот отвечает оскорблениями и ему и фермеру из Бонтока. Председатель разъяренно бьет по столу — не молотком, заметьте, а кривым филиппинским ножом. Поднимается невероятный галдеж: каждый орет на своего соседа и никто никого не слушает. Петушиный бой между представителями провинций становится обязательной процедурой заседаний.
— А как, по-вашему, мы должны поступить с островами, майор? — спросил Дэмон.
— Немедленно аннексировать.
Дэмон удивленно поднял брови, а Томми воскликнула:
— Но мы же не можем поступить так! Разве мы имеем право?
— А почему нет? Мы еще несем ответственность за их оборону в соответствии с конституцией этих косоглазых. Почему бы нам не поступить с ними так же, как мы поступили с северо-западной территорией, которая в конечном итоге получит государственность? Почему-то все считают, что территориальная экспансия Соединенных Штатов закончилась, как будто Тихий океан — это какой-то священный и нерушимый водный барьер. Почему? Мы же не собираемся отказаться от Гавайских островов, так ведь? Тогда к чему же вся эта осторожность и мягкотелость в отношении Филиппин? Вы посмотрите, где они находятся! Это же маленькое, но очень плотное ожерелье, висящее на шее Азии…
Продолжая развивать свои идеи, Мессенджейл переводил взгляд с одного лица на другое: его жена Эмили слушала с благожелательной, но скрытой иронической насмешкой; Дэмон — с уважением, вниманием, без особых эмоций; Томми — с откровенной зачарованностью и интересом, искрящимися от пламени свечей глазами и слегка приоткрытым ртом, что придавало ее лицу необыкновенное чарующее и волнующее выражение.
