Мне нравилось вот так сидеть и болтать с Розой. Было в этом что-то особенное, сокровенное, чего никогда у меня не было с Кирой и Татой.
– А почему же выходишь? Будто торопишься.
– Родители говорят, хороший парень. Сейчас служит в армии. Осенью вернется – познакомимся.
– А если увидишь его и поймешь, что он тебе не нравится?
Роза опешила:
– Почему он должен не понравиться? Папа сказал, что он хороший.
– Не знаю… Некрасивый, например.
– Я тоже некрасивая.
– Ты? – изумилась я. Роза с ее огромными ресницами, волнистыми темными волосами, бездонными зелено-желтыми глазами, хрупкими запястьями считала себя некрасивой. А уж грудь у нее была… Не то что у меня, одним словом. – Ты самая красивая на свете! Что ты говоришь?
– А нос? – усмехнулась Роза.
Я удивилась: нос как нос. Небольшая горбинка, но она нисколько не портила ее. Неужели она переживала из-за этого?
– Не в красоте счастье, Нина. А не понравится – значит, не выйду за него.
– И родители согласятся?
– Ну… согласятся, конечно.
– А ты сама-то чего хочешь?
– Хочу замуж, семью, детей. Чтобы праздники в доме. Печь халу… Разбить тарелку на свадьбе дочери… А ты – разве нет? Не хочешь семью?
– Не знаю. Мне кажется, нет. Хотела любви, страсти, ходить на свидания… Чтобы меня ревновали. А сейчас нет. Одно желание – вернуться домой в Москву, жить, как прежде, учиться. И никаких романов.
– А замуж?
Я задумалась:
– Нет, наверное, не хочу. Точно не хочу. Ну их…
– Да что же я забыла, – спохватилась Роза, – а дядя-то мой сразу деньги за твою стрекозу дал. Смотри! – И дала мне десять пятирублевок с летчиком, серых с одной стороны и с розовыми вкраплениями с другой.
Счастью моему не было предела! Я была богата! Москва была вопросом времени. Все складывалось гладко, как нельзя лучше.
Так же, через дядю, мы выведали расписание поездов до Москвы. Полдела было сделано. Мы с Розой постоянно шептались об этом. Борисов-Борисов-Борисов. Но не знали, как туда попасть.
И тут Розу осенило: дядька Паши работал в колхозе, и Паша пару раз брал у него служебный мотоцикл – ездил с ребятами кататься, но под большим секретом. И вот недавно они хвастались, опять-таки по секрету, что до самого Борисова доехали.
Я подумала: если бы подговорить эту троицу – они довезли бы меня до вокзала или хотя бы до города, а там бы я, имея деньги, как-нибудь уж добралась бы. Отношения мои с ребятами складывались неплохо – в школе они время от времени отпускали какие-нибудь не очень обидные шуточки, порой даже скабрезные, но больше всех от них все равно доставалось Леше. А вот на танцах я была их королевой. Они наперебой приглашали меня, даже ссорились между собой.
Но как подступиться, чтобы не спугнуть их, мы с Розой не знали: если парни почуют, что мне очень нужно в Борисов, не согласятся специально, чтобы помучить.
Мы решили, что ехать надо на спор. Вещи никакие с собой не брать – чтобы не поняли, что я задумала. Только мою метрику, которую я обнаружила в комоде у тетки. На всякий случай.
Последний урок в тот день был военное дело – стреляли из винтовки. Я выстрелила и попала в восьмерку. Очень мне понравилось. А Роза и Оля попали просто в доску.
После уроков было классное собрание. Пашка до него взял со всех денег по две копейки и принес хлеба. Сидели ели. Я подсела к Симе и будто невзначай, шепотом, поинтересовалась:
– Скажи, а ты сможешь достать папиросы?
Сима, конечно, заинтересовался. Его притягивало запрещенное – это я давно заметила. Он словно специально нарушал все мыслимые и немыслимые запреты: когда учитель отворачивался – клал ноги на стол. Мать после танцев бегала, искала его по всей деревне, причитала – все бесполезно, он где-то шлялся еще полночи. На Симу ничего не действовало.
– Хорошенькое дело! А деньги?
– Есть.
– Откуда?
– Не твоего ума забота. Но одна пачка – твоя. Договорились?
Сима обиженно пожал плечами:
– Ну хорошо. Спрошу там.
Я знала, что Сима обязательно все расскажет Пашке и Владеку. Пашка-то был неплохим. Скорее слабым, вечно под влиянием этих двоих. А вот Владек был из них самым злобным, жестким. Я думаю, из-за отца. Тетка рассказала мне, что отца его раскулачила советская власть. После революции Вацлав Лобановский, отец Владека, оказался в городе, учился, завел семью, а в 1928-м его взяли за участие в политическом кружке. Отправили сначала на Соловки, а потом и на Беломорканал. Пять лет ни слуху ни духу не было. Потом он вернулся, семья к тому моменту уже от голода в деревню перебралась. Здесь Вацлав и остался, да не слишком удачно – в отстающих ходил, в стенгазетах его вечно чихвостили. Сейчас понимаю, что в глазах Владека я была советской девочкой из благополучной московской семьи и вызывала жгучую классовую ненависть, которую он не пытался скрывать. Но даже тогда, не понимая еще всей подоплеки, я была уверена: его жажда наживы могла победить любую ненависть. Верилось, что смогу обвести этих парней вокруг пальца и уехать в Москву – поминай как звали.
