Особое течение времени в лесу до некоторой степени определяет характер его восприятия и в самом повествовании: хотя в романе содержатся замечания о том, что прошли пара или несколько месяцев, а также дважды упоминается, что минуло три года, выстроить точную хронологию тех или иных событий порой непросто. Что касается времени пребывания в этих краях Шотточорона, то, если верить его подсчетам, он провел там шесть «долгих» лет — как и сам Б. Бондопаддхай когда-то.
В то же время, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что лес в романе не просто локус, в котором разворачиваются описываемые события, но настоящий персонаж, деятельный и многоликий, испытывающий героев и подчиняющий их своей воле. Это пленяющая и грозная сила, которая часто персонифицируется, принимая различные обличия.
Неслучайно, пожив какое-то время в лесу, Шотточорон признается: «Проходили дни, и лесная чаща всё больше очаровывала меня. <…> Сколько нарядов и форм сменила эта лесная чаровница, всякий раз представая перед моим зачарованным взором в новом обличье и еще больше пленяя меня. То являлась вечерами, увенчав голову диадемой из невиданных багровых облаков, то приходила в жаркий полуденный зной, приняв облик сводящей с ума Бхайрави, то, обратившись небесной а́псарой, накидывала на плечи сотканную из лунного света вуаль, умащала тело ароматом свежих лесных цветов, украшала грудь гирляндой из звезд и посещала меня глубокими ночами, а иногда становилась грозной Ка́ли и разрубала ночную тьму мечом яркого света созвездия Ориона» (с. 34–35).
Порой глубокое восхищение сменялось неподдельным ужасом, и Шотточорон объяснял: «Мне казалось, что нужно поскорее вернуться в Калькутту, что оставаться здесь не к добру, что завораживающая красота этих лунных ночей подобна сказочной царице ракшасов, которая одурманит меня, завлечет в свои сети и убьет» (с. 111).
Иногда облик этих мест рождал в его душе целую палитру ярких чувств и впечатлений. Шотточорон замечал: «Всякий раз, когда тихими, спокойными вечерами я отправлялся верхом на лошади в бескрайние, убегающие к горизонту, одинокие леса высоких тамарисков и сахарного тростника Лобтулии-Бойхар, их природная красота заставляла мое сердце содрогаться от бесконечных таинственных переживаний: порой она приводила меня в ужас, временами наводила тоску и толкала на глубокие размышления, иногда являлась в сказочных снах, а бывало и так, что оборачивалась болью всех мужчин и женщин на земле. Словно она была высокой безмолвной музыкой. Мерцание звезд служило ей ритмом, лунная ночь — аккомпанементом, стрекотание сверчков — мелодией, а убегающий огненный хвост падающей звезды — тактом» (с. 151).
Обращает на себя внимание и язык, которым юноша описывает окружающий его лес: тягучий, витиеватый и непрозрачный язык описаний Шотточорона, с одной стороны, является дополнительной характеристикой леса, когда практически все средства языка — ритмика, лексика, синтаксис — брошены на то, чтобы, насколько это возможно, полно раскрыть его образ и поддерживать его на протяжении всего повествования. В такие, безусловно, глубоко личные и откровенные моменты сам текст будто уподобляется лесной чаще, позволяя читателю затеряться в цепочках нанизанных друг на друга эпитетов, метафор и сравнений. С другой стороны, поскольку все описания даны нам в восприятии Шотточорона, эта особенность его языкового портрета до некоторой степени является подтверждением того, что лес взял-таки над юношей верх — то, о чем предупреждал его в первые месяцы пребывания в этих краях один из служащих конторы Гоштхо-бабу. Его образ мыслей становится таким же сложным, запутанным и витиеватым, как непроходимая лесная чаща, посреди которой он живет, — к слову, одна из немногих характеристик чуткого созерцателя-мечтателя Шотточорона, крайне неохотно делящегося какими-либо сведениями о себе.
Стоит отметить, что лес подчиняет себе не только юношу, другие герои также испытывают на себе его невидимое, но вполне ощутимое влияние. Так, уже упоминавшийся бенгалец Гоштхо-бабу признается, что не то что домой, даже в Пурнию или Патну поехать по делам больше чем на пару дней не может — душа задыхается от шума и сутолоки города. А по замечанию обедневшего брахмана Раджу Панде, в этих краях жизнь идет своим особым чередом, «веками цветут эти цветы, поют птицы, спускаются на гребне ветра на землю божества», и едва он начинает расчищать топориком лес, как они приходят, отнимают его и «тихонько нашептывают в ухо такие истории, которые уносят прочь все заботы о мирском» (с. 116).